Полукровки полностью

Когда механик не отвечает, дядя вытаскивает из-за левого уха свой термометр. Он приучился за эти месяцы жевать его вместо зубочисток. Поскольку по влажным щепкам, которые он выплевывает, кто-то с нужным нюхом может его учуять. А термометр напоминает ему, что нельзя кусать слишком сильно. Надо всегда быть осторожным. Осмотрительным – это слово он позаимствовал из фильма про карате.

Это также позволило ему обнаружить, что у него всегда лихорадка. Как и у тети, после того как дядя вымыл термометр в раковине и позволил ему остыть до нормальной температуры.

У механика не было жара.

Однако ждать оставалось недолго. Через несколько лет он будет горячим, как настоящий вервольф. А почему он еще не такой – так ведь надо как-то скрываться от школьной медсестры?

В этом есть какой-то смысл.

– Серебряный криптонит, – говорит, наконец, механик о ртути в стекле термометра.

Дядя кивает, тянется вперед к мороженому механика, отхватывает кусок. Он сует его себе в рот.

– Обычно, – говорит дядя, проглотив мороженое, – типа в старые времена, когда все говорили «да» и «ты», и ты не рождался, а появлялся на свет, в те времена никто не хотел, чтобы вервольфы приходили на ужин второй раз.

Механик пододвигает свой стаканчик ближе к краю стола.

– Никто не хотел, чтобы мы приходили на ужин потому, что мы съедали все, – говорит дядя. – Гуся, утку, старомодные гамбургеры, когда еще не изобрели кетчуп и всем приходилось во‑от такую морду делать, когда они их ели. А затем мы просто уходили, набив животы. В те поры нам даже не приходилось охотиться. Мы просто ходили из дома в дом и просились на ужин, а закон был такой, что голодного надо накормить. Деревенские были вежливые. Но у них кончалась еда. Они голодали.

– У них что, хот-догов не было?

– У них были хот-доги из шерстистого мамонта.

Механик не может справиться с улыбкой.

Его дядя кивает.

– Но то, что случилось в конце концов, было к лучшему. Мы забывали, как охотиться. Как нюхать, слушать и видеть. Нам больше не приходилось загонять добычу. Мы просто ждали подачки с кухни.

Механик смотрит на свое мороженое. Оно тоже с кухни.

– В общем, вот что сделали наконец люди с домами – они начали выкладывать красивые ложки, ножи и вилки. Серебряные. Так что каждый раз, как мы тянулись к серебряной ложке или к ножу, чтобы отрезать кусок ветчины, они нас обжигали. А если мы касались ими нашего рта, они обжигали наши губы. Очень скоро мы перестали ходить от дома к дому.

– И что случилось? – спрашивает механик.

– Многие вервольфы стали голодать. Но те, кто не стал голодать… короче, мы происходим от них. И вот почему мы любим блестящие штуки. Они заставляют нас думать обо всем-что-ты-можешь-съесть.

Дядя механика опорожняет свою бутылку земляничного кулера, словно подтверждая свои слова. А затем он выхватывает у механика стаканчик с мороженым и втягивает остатки.

– Пошли, пока кто-нибудь его не спер, – он кивает на поручень, и они почти у выхода, когда первый водитель, тот, с грязной бейсболкой, выходит из душа.

– Быстрее, – говорит дядя механика, оглядываясь на этого водилу, пытаясь не смеяться, и механик подыгрывает, выбегая вместе с ним. Это лучше, чем остаться позади.

– А, все еще на месте, – говорит дядя, вскакивая на подножку одной ногой, хватаясь за блестящий поручень. Затем, чтобы показать, насколько крепки эти шурупы, как хорошо сделал механик работу, он тянет и дергает, под конец упираясь ногами в дверь, как в мультике, и гвозди одного из его ботинок царапают красную краску.

Поручень не поддается.

И водила с грязной шляпой уже стоит здесь, глядя на дядю механика.

– На твоем месте я бы поберег силы, – говорит он, засовывая в рот жевательный табак, крошки и волокна сыплются из его рта.

Дядя, все еще держась за поручень, смотрит на него сверху вниз, затем проверяет, где механик.

– В смысле, ты же можешь завести его с толкача, – говорит водитель, пиная бампер так сильно, что хлопья ржавчины сыплются наземь.

– Садись в машину, – говорит дядя механику, спуская ногу на подножку, а правой рукой все еще цепляясь за поручень, словно ради поддержки.

– «Бра Волк»? – спрашивает водила, подаваясь вперед, смачно длинно плюя коричневым на вытертый протектор передней шины дядиного грузовика.

– Внутрь, быстро, – говорит дядя снова. Час потехи закончился. Механик повинуется, и последнее, что он видит перед тем, как его дядя нагибается так, чтобы его даже из окна с той стороны видно не было, – то, что он прокусывает термометр, и серебряная ртуть бежит по его подбородку вместе с кровью, и механик прикрывает глаза, зная, что люди до сих пор не хотят, чтобы вервольфы приходили к ним на ужин.

Но они все равно приходят, говорит он себе, чтобы помочь дяде.

И они голоднее, чем прежде.

Мы не знаем, как она постоянно нас находила.

Либби называла ее тайной поклонницей Даррена.

Даррену это было по сердцу.

Ее любовные письма были блестящи и ярки.

Все это было большой шуткой.

Мы впервые были в Южной Каролине.