Полукровки полностью

– Волк? – пришлось мне сказать.

– Именно то, что и я сказала бы, – выдала тайная обожательница, и я даже как-то расслышал это поверх биения своего сердца. – Только когда мы сделали тест – у них уже есть карточки поведенческого анализа? – спросила она у Дейзи.

– Э-э-э-э… еще нет, – сказала Дейзи.

– Но ведь судмедэксперт уже с ними говорил?

– Так это волк или нет? – спросил футболист.

– Визуально, – начала тайная обожательница, – да, очень большое животное отряда псовых. Но анализ противоречит, и поведенческие карты не обманешь внешним сходством. Иногда они дают ложный положительный ответ, но только в случае высших приматов. И хорьков.

– Так это хорек? – с надеждой спросила Дейзи.

– Или гиена? – спросил футболист.

– Ложный положительный ответ на что? – начал было один из учеников – похоже, просто подумал вслух.

– Именно, – сказала тайная обожательница. Затем обратилась ко всем: – Есть догадки?

Дэйзи улыбалась, ожидая сообразительности от всех нас, чтобы доказать, что она хорошая учительница.

Она все еще ждала.

– Человек, – сказала тайная обожательница с блеском в глазах.

Чирлидерша, которая сейчас работала с образцом, уронила зонд в кювету как в замедленной съемке, словно зонд отделял прежнюю ее жизнь от той, которой ей придется теперь жить, затем отвернулась и тихо подняла руки, чтобы сдержать тошноту и донести ее до раковины между лабораторными столами.

Среди смеха, кашля, аханья толпы десятиклассников и младших, последовавших за чирлидершей, верещания Дейзи я запомнил лучше всего то, как тайная обожательница благопристойно сидит на стуле, положив руки крест-накрест на колени. Она выглядела спокойной среди учеников. Она смотрела прямо на меня.

Мне надо было бы улыбнуться или сделать вид, что меня тошнит. Я должен был притвориться, что я не тот, кем являюсь. Это основное правило верфольфа номер 101.

Вместо этого я не мог оторвать взгляда от этого серебряного дождика, вплетенного в образец. Дождика, который сам туда засунул. Дождика, который тайная обожательница могла найти на полке в магазинчике уцененных товаров, если бы захотела. Четыре пачки за доллар.

Это была просто шутка.

Та, над которой я больше не мог смеяться.

Той ночью я вломился в трейлер тайной обожательницы. Он был припаркован прямо на стоянке у школы.

Вервольфы хорошо управляются с замками и проникают в окна.

Я закрыл за собой хлипкую дверь и стоял, ожидая, пока глаза привыкнут.

Если бы окна на одной стороне вдруг осветились фарами, то я наверняка бы в конце концов обратился. Я проломился бы когтями наверх сквозь потолочную панель, спрыгнул бы с крыши трейлера, перепрыгнул бы через машину, приземлился бы точно на все четыре, оглянулся бы на нее ровно настолько, чтобы она поняла, что была права, что изучение дикой природы в колледже неполное, и она куда больше узнала бы из фольклора.

Если бы я не обратился, меня бы отчислили. Вот и все. Больше никаких ланчей в кафе. Никаких собраний болельщиков. Никаких неожиданных гостей.

Но и это было неплохо.

Мы и так уже проторчали на одном месте восемь месяцев. Это был новый рекорд. Даррен выкупил свой грузовик, Либби получила два повышения и заработала отпуск, с которым не знала что делать – если ты вервольф, то ты не ходишь в отпуск, – а я получил три табеля, которые были приклеены к холодильнику.

В семьях вервольфов табели не прикрепляют на холодильник из-за того, что у тебя хорошие оценки. Табель сам и есть высшая оценка.

Поскольку мои глаза не приспособились окончательно, я рискнул всем, включив свет.

Это была кухня и спальня, и лаборатория, и святилище, и салон, и жилая комната одновременно.

Сначала я изучил лабораторию.

Один шкаф был полностью забит стеклянными банками с завинчивающимися крышками, привязанными амортизирующими тросами к задней стенке шкафчика, представляющей собой панель с отверстиями.

Один ряд банок представлял собой любовные послания от Даррена. Их было штук шесть. Это было святилище.

Жесткие листовые рессоры трейлера стряхнули глиттер с самых засохших, и он теперь лежал на дне банок как фейская пыльца.

Даррен считал, что она сочтет это дерьмом единорога.

Я видел, как она два раза нашла такое. Свет фонаря отразился от глиттера и привлек ее.

Пока я не знал, забавно это или грустно.

Я знал, что я должен был сделать, Либби всегда мне это говорила – уничтожить все свидетельства. Разбить банки или вынести их охапками и выбросить в канаву.

Но у меня самого была обувная коробка, набитая важными штуками. Секретами и мечтами. Единорожьим дерьмом.

Я знал, что сама Либби бы сожгла трейлер или Даррен сделал бы это – только мы думали, что тайная обожательница закапывала все, что находила, что прячет эти свидетельства ради нас.

Это делало ее ненормальной, это делало ее такой забавной.

В Техасе мы однажды следовали за ней на машине ночью. Ее трейлер просто сверкал огнями.

Она ехала на кладбище. Она вышла с банкой и лопаткой, а вернулась только с лопаткой.

– Я и не знал, что я такой особенный, – сказал Даррен.

Тогда он и начал жрать дождик, глиттер и конфетти. Ты понимаешь, что ты на сцене, ты начинаешь принаряжаться.