Когда они прибыли на вокзал, беспокойство Ван Доорна возросло. Его шофер сообщил, что машина, на которой он собирался их встретить, оказалась повреждена в результате столкновения и вышла из строя. Затем возникли проблемы с багажом. Чемодан, где находилось приданое его жены, пропал, и его не смогли найти ни в багажных вагонах, ни на вокзале. После двадцати минут, проведенных на телеграфе, он узнал, что чемодан забыли погрузить, но его отправят следующим поездом.
Вернувшись в зал ожидания, он застал Дорис за разговором с оборванцем в очках с синими стёклами, свидетельствовавших о проблемах со зрением, и с подносом дешевых карандашей в руках.
– Пойдем, – сказал он немного раздраженно. – Нам нужно взять такси. Твой чемодан доставят сегодня в шесть вечера, и я распорядился, чтобы его немедленно отправили к нам домой.
Он с удивлением заметил, что в глазах у нее стоят слезы и она выглядит необычно бледной.
– Что случилось? – с тревогой спросил он. – Что тебе сказал этот бродяга?
– О, мне так жаль его, – пробормотала она. – Только представь, какой ужас – всю жизнь провести в темноте.
Ван Доорн достал из кармана пачку банкнот, вытащил одну, небрежно бросил на поднос и поспешил вывести ее за дверь, к ожидавшему такси. Она дрожала и плакала, пока они ехали по улицам деревни, а затем по пыльной дороге, ведущей к поместью ее мужа.
– У тебя слишком нежное сердце, дорогая, – мягко сказал он. – Не позволяй истории этого слепого испортить первый день нашего медового месяца. В мире тысячи слепых с такими же печальными историями.
– Будь терпелив со мной, Карл, и я обещаю тебе, что скоро приду в себя, – храбро ответила она, смахивая слезы.
Вскоре они свернули на очаровательную подъездную дорожку, вившуюся между искусно высаженными цветами и кустарниками и остановились перед хорошо выполненной копией английского загородного дома.
Они провели вторую половину дня, бродя по просторному парку, и Ван Доорн был доволен тем, что к Дорис вернулась ее обычная жизнерадостность. За ужином тет-а-тет она, как обычно, продемонстрировала свое искрометное остроумие. Позже, в музыкальной комнате, она играла на пианино и пела для него своим богатым, нежным контральто. Он схватил ее за руки, когда она поднялась от инструмента, и в его глазах пылала страсть.
– Ты замечательна и восхитительна, Дорис, – воскликнул он, прижимая ее руки к своим губам.
– Я устала после нашего путешествия и… и всего остального, – пробормотала она.
Внезапно он сжал ее в объятиях, осыпая поцелуями.
– Пожалуйста, Карл, – выдохнула она. – Не... не сейчас.
– Но ты...
– Я знаю. Пожалуйста, оставь меня. Ты можешь вернуться ко мне, если захочешь… в полночь.
Озадаченный и немного рассердившийся, он прошел в свою комнату и излишне сильно захлопнул за собой дверь. С трудом подавив внезапный порыв развернуться и отправиться в ее комнату, он в ярости рухнул в кресло.
– Терпение, глупец, – пробормотал он. – Неужели ты сейчас хочешь все испортить своей поспешностью?
Взглянув на часы, он обнаружил, что еще не было и девяти. До полуночи оставалось три часа. И почему она сказала «в полночь»? Он закурил сигарету и задумался.
Прошел час, в течение которого он курил одну сигарету за другой. Часы медленно отсчитывали секунды, и этот час показался ему вечностью. Он разделся, надел пижаму и тапочки, затем снова уселся в кресло и попытался читать. Вскоре он заснул. Сумбурные сны нарушали его покой, заставляя ворочаться с боку на бок. Один сон, в частности, заставил его стонать и кричать во сне – образ белого лица, погружающегося все глубже и глубже в сине-зеленую воду.
Он вздрогнул и проснулся, обливаясь холодным потом. Весь кошмар этого сна запечатлелся в его сознании. Холодок ужаса пробежал по его спине. Так не пойдет. Он должен взять себя в руки.
Он чуть не забыл о своем визите к жене. Его часы, лежавшие на туалетном столике, показывали без одной минуты двенадцать. Открыв дверь ее комнаты, он заглянул внутрь. Она погасила свет, и ее кровать была освещена лишь серебряными лучами луны, пробивающимися сквозь окно.
Он закрыл дверь и тихо подошел к ее кровати. В лунном свете ее лицо казалось очень бледным на фоне разметавшихся по подушке локонов волнистых волос! Почему-то оно напомнило ему другое лицо – бледное лицо, окруженное бурлящей пенящейся водой – и он содрогнулся.
Однако это настроение быстро прошло, сменившись ликованием. Она принадлежала ему – только ему! Кровь прилила к вискам. Его голова кружилась, безумно опьянённая близостью к ней. Он наклонился, чтобы обнять ее. Внезапно он отскочил от кровати, вскрикнув от ужаса и изумления. Вместо мягкого, теплого тела своей жены он прижимал к груди холодный труп!
Дорис мертва? Невозможно! Что могло ее убить? Не покончила ли она с собой? Наконец он почувствовал резкий запах в комнате и понял его причину. На туалетном столике стояла наполовину опорожненная бутыль с карболовой кислотой. С диким рыданием он сжал её трясущимися пальцами и влил обжигающую жидкость себе в горло. Потом в агонии опустился на пол. Большие часы в холле пробили полночь.