На последней телеге едет старый Анисим. У него омертвели ноги. Как началась война, их разбило параличом. Старуха заботливо ухаживает за ним. Она подложила под него соломы и шубу. И к спине его тоже подложила соломы. Старик сидит как в кресле, запахнувшись в тулуп, и видит скрывающееся за горизонтом село.
Марина с тревогой всматривается в лицо Анисима. Анисим плачет, не утирая слез. Он безмолвно тоскует.
— Что с тобой, дед? — тихо говорит Марина.
— Так, — отвечает Анисим.
— Не надо, — говорит Марина. — Им ничего не осталось. Хлеб, скот и машины мы вывезли. А если избы сгорят, мы новые построим.
— Я так, — шепчет Анисим. — Проклятые ноги… — И тихо, совсем тихо просит: — Довези меня, Маринка, обратно. Невмоготу мне так. Я на руках доползу до своей хаты. Семь лет я дожидался осени. Все мечтал…
— Совсем одурел старик, — запричитала женщина. — Как выехали, так и затосковал.
— Да о чем же ты мечтал? — пожала плечами Марина.
— Пшеница… Хлебушко… Моя пшеница… — страстно зашептал старик. — Отвези меня, Мариночка, обратно. Жизни нет моей теперь. Все опостылело. Весь свет стал не мил. Я семь лет дышал над нею, как над малым дитем. Землей испытывал, холодом испытывал, жарой испытывал. Я вовек не забуду твоей милости, Мариночка. Мне бы хоть пять колосков собрать. Мне бы только до клуни доползти и сохранить хотя бы десять зернышков.
Марина соскочила с седла.
— Остановись, бабусь, — сказала она старухе и сама потянула вожжи. — Что же ты раньше-то мне не сказал, дед Анисим? Что же ты раньше молчал? — осердилась она. — Да ведь они истопчут ее, гады!
— Это я его попутала, — в страхе призналась старуха, — Надо уезжать, а он ползет к бане. Я и сказала ему, что, мол, пшеницу твою убрали. А потом призналась ему в степи, что обманула, — он и затосковал. Хоть бы побил меня, что ли, только бы успокоился.
И старуха заплакала.
— Эх ты, бабуся! — сказала Марина и, остановив обоз, сообщила мужчинам, что ненадолго возвращается в село и скоро вернется.
И, вскочив на рысака, Марина свистнула нагайкой над его крупом.
Через минуту орловец скрылся во тьме.
— Дай ей бог счастья, — перекрестилась старуха.
— А тебе плетку, — сказал Анисим, и глаза его повеселели.
В опустевшее село уже входили немцы.
Марина спрятала коня в ольшанике у речки и ползком добралась до хаты деда Анисима. Дверь хаты была раскрыта настежь, и на пороге сидел белолобый котенок. Он жалобно мяукал и звал мать. Матери не было, и котенок умывал мордочку правой лапой и косился на ночные звезды.
Там летели самолеты. Они летели так низко, что застилали своими крыльями звезды.
Над деревней они сбросили осветительную ракету, и, когда она стала медленно снижаться, Марина увидела в огороде, у бани, высокую грядку пшеницы деда Анисима. Дед, заведующий хатой-лабораторией, прославил этой пшеницей колхоз на всю республику. Он семь лет выращивал ее, и о нем писали все газеты, и седые академики приезжали к деду Анисиму, и называли его пшеницу «мужицким чудом», и говорили, что дед Анисим — это Мичурин в хлеборобстве и что человечество будет благодарно ему за его пшеницу.
И девушка с трепетом притронулась к тяжелым колосьям полегшей пшеницы. Она сорвала несколько колосьев и растерялась. Она позабыла взять мешок. «Ничего. В карманы наберу», — подумала она и лихорадочно стала набивать карманы полушубка тугими колосьями.
Почуяв запах человека, котенок покинул порог избы. Он подбежал к девушке и стал тереться мордой об ее руки.
— Уйди ты! — невольно улыбнулась Марина и озабоченно поглядела на запад.
Оттуда ветер доносил тяжелую поступь танков и стрекот пулеметов. По улице бежали солдаты. Вот один из них бросился к хате деда Анисима. Девушка упала в борозду между грядами и отползла к бане. Солдат через минуту вышел из хаты и побежал дальше.
Девушка продолжала работу. Она очистила от колосьев уже полгряды, когда по селу стали бить пушки отступающих наших частей.
Немецкие мотоциклисты повернули к околице и дали дорогу своим танкам.
Карманы были туго набиты.
Девушка отвязала от двери у бани тонкую бечевку и опоясалась. Она не хотела оставлять на грядке ни одного колоска. Перевязала платье бечевкой и стала складывать колосья за пазуху. Они были чуть холодноватые и колючие. Но, стиснув зубы и прерывисто дыша, девушка ползла по гряде, отрывала от жестких и упругих стеблей колосок за колоском.
— Ничего вам не оставим, ничего… — шептала она, вкладывая в эти слова всю свою ненависть и все свои надежды.
Оставалось снять еще с четверть гряды, когда заработали бомбардировщики и село вспыхнуло с обоих концов.
Пламя с шелестом и свистом рванулось к ометам соломы, к избам и амбарам. Пламя прыгнуло на хату деда Анисима, и, точно облитая бензином, запылала крыша сарая.
Горячий воздух пахнул в лицо девушки, и котенок в страхе прижался к ее ногам.
«Что же, придется уходить, — подумала Марина и прощальным взглядом окинула клочок неубранной пшеницы. — Пусть и она горит», — решила девушка и, выхватив из сарая пук горящей соломы, положила ее на гряду.
Пламя оранжевым зверьком побежало по гряде и донесло до Марины горький запах горелого хлеба.
