И Окатетто стал бить жену. Озлобленный нуждой и неудачами, он так часто бил ее, что она даже перестала защищаться и говорить что-нибудь в свое оправдание. У нее стала гнить спина, и с тех пор, выползая из чума, чтобы посмотреть на солнце, она не пела песен и говорила только о смерти.
Окатетто позвал шамана. Тот покружился с пензером[36] вокруг больной, обтер ей спину речным илом и обмыл ручьевой водой. Он велел до осени кормить Тайконэ жирной рыбой и поить оленьей кровью.
Окатетто выполнил совет шамана, и Тайконэ выздоровела. Только прежнего ума у нее уже не было. В чуме Окатетто наступил вечер, и сам он стал хмурым и неразговорчивым.
А теперь Тайконэ взята русскими. Она не успела бежать вместе с восставшими, и ее, наверное, повесили на городской стене или сожгли на костре.
…В чум Окатетто медленно, вместе со старостью вползала ночь, от которой никто не мог спасти его одинокое сердце.
И старик с надеждой всматривался в ясные лица Исая и Таули, прислушивался к их дерзким речам, но мрак давил его душу, и, ожесточенный, он ходил к стенам русского стойбища и мстил за свою жену каждую ночь…
Исай смотрит на Таули, перебирающего стрелы в своем колчане.
Таули резко встает. Лицо его сереет, губы дергаются. Он трогает плечо старика Окатетто.
— Я пойду умирать за Пани, — говорит он.
Исай торопливо хватает свой лук и перекидывает через плечо колчан. Но Таули отрицательно качает головой.
— Нет, я пойду один, ты еще должен увидеть родное стойбище. Я пришлю тебе мое слово из Обдорска. Клянешься ли ты быть моим братом и слушаться меня во всем?
— Клянусь, — говорит Исай и остается в чуме Окатетто.
— Прощай, Окатетто, — говорит Таули и твердым шагом выходит из чума.
В этот день обдорский воевода Тайшин впервые не чинил правеж над самоедским аманатом Пани.
Закованный в колодки Пани лежал на слежавшейся соломе, устилавшей пол застенка, и смотрел в узкое оконце. На скамье рядом с куском черствого хлеба стояла вода, принесенная стрельцом Миколой.
— Следить за тобой буду, — сказал он добродушно. — Воевода говорит, что за толмача, которого вы убили, он сто самоедов на виселичном наволоке развесит. Суровый он, воевода-то…
Пани с ненавистью смотрел в лицо русского. Микола улыбнулся растерянно и жалко и вышел из застенка.
Ночью по телу Пани прыгали крысы. У них были серые шелушащиеся хвосты. И всю ночь, прислонясь к стене и полусогнувшись, он отгонял крыс звоном цепи, коей был прикован к крюку в стене.
Только утром он заснул.
Проснулся он с ощущением надежды и счастья. Может, это солнце напомнило ему о чем-то. Оно уже стояло на полуденной стороне, и мягкие тени решетки медленно двигались по стене слева направо.
Пани захотелось посмотреть на солнце и проститься с ним. Преодолевая боль, он уцепился за решетку в узком оконце и зашатался. На лице его появилось выражение необычайного счастья. У окна стояла Нанук… Слезы медленно застилали ей глаза, и Пани улыбнулся совсем просветленной улыбкой. Он попытался сквозь прутья решетки протиснуть руку, но они оказались тесны, и он зарычал от бессилия.
— Пани, — шептала она еле слышно, касаясь губами его искалеченных пальцев, — я пришла, Пани… я навсегда пришла к тебе, Пани.
Пани рванул решетку, домик задрожал, но решетка была по-прежнему крепка.
И девушка плакала. Она торопливо шептала о том, как искала его, засыпая и просыпаясь с его именем на устах, но он молчал. Он смотрел на Нанук и плакал.
— Что ж ты молчишь? — неожиданно тихо спросила она. — Почему ты молчишь?..
Пани отшатнулся от окна, и странное мычание его было ответом Нанук. Через мгновение он до боли прижался мертвенно-бледным лицом к решетке и открыл рот.
Только сейчас Нанук поняла причину молчания. У Пани был отрезан язык…
Черным вороном распласталось на краю тундр, у ледяного моря, деревянное стойбище русских. В ночь в низкое небо плывут от острога медные звуки опаленных пожарами колоколов.
У дубовых ворот, окованных крест-накрест железом, Таули остановился. Он постучал рукояткой ножа, и к оконцу в воротах осторожно подошел стрелец.
— Карачей, братцы! — приглушенно закричал он.
Подбежали стрельцы. Свесив головы со стен, они увидели юношу.
— Князя надо! — дерзко крикнул Таули. — Мне нужна вонючая нерпа по имени князь.
Стрельцы, не понимая чужеземного говора, послали за толмачом. Пришел дьяк, боязливо всматриваясь в лица стрельцов.
— Что надо? — спросил он.
— Князя, — смиренно ответил Таули, — храброго князя.
Тяжело растворились городские ворота. Таули провели в терем князя Тайшина — обдорского воеводы.
Воевода только что пришел из бани. Пахнущий веником и квасом, он вошел в горницу и покосился на Таули.
— Кто таков? — спросил он у дьяка.
— Таули, сын Пырерко, по прозванию Неняг, — сказал Таули. — Комар, по-вашему, — пояснил он.
— Таули? — как бы в раздумье повторил воевода и тяжелым взглядом обвел юношу.
Таули заметил, как медленно сжимались пальцы воеводы в кулак. Но воевода был удивлен. Он не верил, что главный виновник восстания сам пришел к нему. Он растерялся от неожиданности.
— Что хочет от меня этот тощий комар? — спросил воевода, уже потеряв хладнокровие.
