— Века так жили, — заискивающе, сердечным топом уговаривал Халиманко, — и мой отец, и мой дед всех жен и батраков били, иначе как жить?.. Олень да собака — звери, они что понимают? Зачем же их бить? А жены да батраки — люди, зачем же сердят хозяина? Мы жили с тобой тридцать лет вместе, старуха… Наши стада стали самыми богатыми на Большой земле, и на Малой земле, и на острове Колгуев, и на острове Новая Земля. Кто богаче нас? Нет никого богаче нас. И если я тебя бил, так от чистого сердца, чтоб умнее была. Русские правду говорят, что за битого трех небитых дают. Ты у меня хорошая жена. Помнишь, как мы жили первый год? Стадо было маленькое — пятьсот олешек всего, а я еще не был шаманом. Помнишь, как мы вместе пасли стадо у Ядыр Су Виски и ты рассказывала про своего тунгуса и я все-таки не бил тебя? Помнишь?
— Помню, — сказала Савонэ, — я все хорошее помню.
— Поедем, будем жить, как тогда. Я не буду тебя бить — запомни мое слово. А то живешь ты сейчас — вдова не вдова, а худая, поганая баба. Думай.
Савонэ закрыла лицо руками и села на дрова. Потом встала и ушла на факторию. Надев малицу, она объяснила Ислантию, что уезжает в гости. Садясь на нарты, она сказала:
— Я уже старуха и привыкла к старой жизни, но бить будешь — уйду.
— Вот-вот, — обрадовался Халиманко, — тогда уйдешь.
И, свистнув на оленей, поехал от фактории.
— Праздник для тебя сделаю, старуха… Ха-ароший праздник…
Сэрня испугалась приезда Савонэ. За нюками слышна была ругань и крик Халиманко, отстегивавшего упряжку.
— Савонэ! Зачем ты приехала сюда? — Сэрня обняла старуху и заплакала. — Я знала, что ты на фактории хорошо живешь, зачем же приехала? Зря приехала. Халиманко теперь нас будет еще сильнее бить.
— Он трус, — сказала Савонэ, сжимая губы и прислушиваясь к стону за занавеской.
— Ослепла Степанида, разум у нее как вода стал, — глухо сказала Сэрня.
Желтая и костлявая женщина показалась из-за занавески. Она подползла к ногам Савонэ и, ощупывая нервически подрагивающими пальцами платье, встала.
— Это Савонэ? — задумчиво спросила она. Пальцы ее лихорадочно пробежали по лицу первой жены. Тот же прямой нос с маленькой горбинкой, слезящиеся глаза, шрам на щеке. — Это ты, Савонэ?
— Я, Стеша.
Женщины обняли друг друга и заплакали.
— Что это за вой? — пошутил, входя в чум, Халиманко. — Звери воют, Савонэ, голодны, знать.
Женщины вздрогнули от этой шутки и смахнули слезы.
— Мужики олешек режут, — продолжал Халиманко. — Три ночи пить будем. Буран переждем, и к лесам ехать надо.
Женщины переглянулись и принялись за привычную работу. Батраки принесли сухого хворосту, Халиманко вытащил берестяное лукошко, похожее на объемистый сундук. В лукошке, обложенные обрезками оленьих шкурок, лежали бутылки со спиртом. У бутылок были черные сургучные головки. Халиманко, доставая бутылку, любовно обтирал с нее пот шершавой ладонью и клал на место, перекладывая мхом. Обложив все двадцать бутылок, он достал одну и посмотрел сквозь нее на огонь. Спирт был чист, как первый весенний дождь. Даже сквозь пробку слышен был его волнующий запах.
Он попросил Сэрню притащить четверть, после чего вылил спирт в наполненную водой бутыль.
…Этот пир напомнил Савонэ свадьбу. Пастухи, празднично разодетые и веселые, сидели вокруг костра. Медные чаши, похожие на бубны шаманов, были полны дымящейся рыбы всех сортов. Желтели истекающие жиром мослы в котле. Пастухи брали их пальцами и, обмакнув в соль, звучно чавкали.
Над всем этим возвышалась четверть, полная чудесной влаги, делающей жизнь не страшной.
— Пейте, пастухи! Пейте, жены! Пей, Савонэ! — широко разводя руками, говорил Халиманко. — Забудем старые обиды. Будем жить дружно, не ругаясь.
Пастухи охотно ели и пили. Женщины не отставали от них. Сэрня старалась огнем спирта прижечь неутихающую душевную боль. Она пила спирт, почти не прикасаясь к еде. Однако опьянение приходило медленно.
Халиманко пил мало, и Сэрня это заметила по тому, как он пил свою четвертую чашку.
Сэрня тревожно подумала о причинах этого, но, опьянев наконец, запела какую-то тоскливую песню и уползла за занавеску.
Прислушиваясь к вою пурги, Халиманко ждал, когда все опьянеют. Наконец момент наступил. Женщины, мертвецки пьяные, лежали у занавески, обняв друг друга. Одна бормотала что-то, плача и улыбаясь. Мужчины, покачивая головами, смотрели на огонь. Чаши были пусты. Насупленным взглядом Халиманко обвел пастухов. Они еще могли стоять на ногах.
— Поели?
— Хорошо поели, хозяин.
Халиманко встал, и желваки вздулись на его щеках.
— Сейчас же сверните чумы. Будем ямдать за Камень.
— Злая погода, хозяин.
— Что? — спросил Халиманко и шагнул к костру.
Пастухи испуганно вскочили и один за другим выползли из чума.
Раздался детский плач. В хаосе ночи на ощупь люди собирали и увязывали скарб, ломали чумы. Из стада пригнали ездовых оленей.
Последним ломали чум Халиманко. Уложили на семь нарт имущество тадибея и на самую последнюю упряжку двух жен его — пьяных Степаниду и Сэрню.
— А Савонэ куда, хозяин?
— Со мной. Двигай аргиш.
