– Полагаю, вам они сообщили больше, чем мне, – сказала Чарли и, чтобы Йен не успела почувствовать фальшь, зачастила: – Помните, вы рассказывали о талантливом художнике, который бросил живопись после первой же удачной выставки? Его звали Эйден Сид?
Йен кивнула.
– Поэтому Мэри Трелиз и выбрала вашу галерею, – пояснила Чарли, чувствуя, что откровенничать с Йен вовсе не обязана.
– Мэри знала Эйдена? – Изумление Йен казалось искренним.
– Сама она утверждает, что нет. Не припомните, чтобы Эйден упоминал имя Мэри Трелиз?
– Да я восемь лет с ним не разговаривала, – пожала плечами Йен. – Нет, вряд ли. Прозвучит глупо, но... год назад, когда Мэри появилась здесь и приказала сделать раму для картины, ее имя показалось знакомым. Тогда я списала все на дежа-вю, хотя, может, Эйден все-таки о ней говорил.
– А Марту Вайерс он случайно не упоминал?
Глаза Йен стали совсем круглыми.
– Мартой Вайерс звали мертвую писательницу, портрет которой написала Мэри. Вы произнесли имя, и я сразу вспомнила, хотя слышала о ней не от Эйдена. Ой, шип! – вскрикнула Йен и высосала кровь из ранки. – Люди фыркают, глядя на шелковые цветы, а я их люблю. Это же не фальшивка, а образ. Удивляюсь людям, которые натюрморты с вазами покупают, а над шелковыми розами смеются! – Чарли только показалось или Йен впрямь стрекотала, чтобы скрыть нервозность?
– За пару месяцев до лондонской выставки об Эйдене писали в «Таймс». Статья называлась «Звезды нового тысячелетия».
– В качестве рекламы ничего лучше не придумаешь, – кивнула Йен.
– Так вы из статьи Марту Вайерс не помните?
– Нет, – покачала головой Йен. – Значит...
– Марта – одна из тех пяти звезд.
Йен уронила розу и ущипнула себя за шею.
– Вы уверены? – спросила она. – Хотя конечно уверены, глупый вопрос. Сейчас из той пятерки помню лишь Эйдена. Я и статью всю не сохранила, только части об Эйдене и «Тик-таке». Я не пропускаю информацию о своих выставках...
– Вчера вы говорили о закрытых показах, – напомнила Чарли. – Это что-то вроде закрытой вечеринки для родственников и друзей художника?
– Художника и галереи. Приходят коллекционеры, критики, владельцы других галерей... – Йен осеклась. – Да, вы правы.
Чарли как чувствовала: сам вопрос задавать не придется.
– Кто-то из «восходящих звезд» был на частном показе. Эйден точно об этом говорил, хотя не факт, что с радостью.
– Почему?
– На их совместной фотосессии возникли какие-то трения. Подробности я не знала даже тогда, но, по-моему, кто-то из «звезд» назвал Эйдена напыщенным гордецом. Совершенно незаслуженно! – запальчиво добавила Йен. – Порой он действительно казался чересчур честным и напористым, а вот напыщенности в нем не было ни капли!
– Значит, Марта Вайерс вполне могла присутствовать на частном показе?
Йен пожала плечами.
– И Мэри Трелиз тоже?
– Да, вполне. В тот вечер здесь царил полный хаос, на закрытых показах всегда так. Я носилась как угорелая, гостей было видимо-невидимо. Поэтому никого лично я не запомнила, только одну большую толпу.
– Ничего странного в тот вечер не случилось? – спросила Чарли. – Любая мелочь пригодится!
– Вроде бы нет... Две покупательницы чересчур громко спорили, покупать картину или нет. Едва не подрались! Мать и дочь, представляете! Еще тогда подумала, что сама бы не отважилась указывать матери, упокой, Господи, ее душу, как тратить ее деньги. Прямо перед художником ругались – невероятно, до чего бестактны люди! «Не стоит она двух тысяч!» – «Нет, стоит!» В таких случаях я, как правило, помалкиваю, но тут не выдержала и назвала дочь сумасшедшей.
«Что же тут сумасшедшего? – подумала Чарли. – Две тысячи фунтов за картину? Это целое состояние, черт подери!»
– Понимаю, если бы они не могли позволить себе такой расход, – продолжала Йен, – но тут все было иначе. Дочь назвала картины «холодными и безжалостными», в них живет «порочная душа». Ерунду несла, мать расстраивала, ну я и объяснила, что о ней думаю. Слава богу, Эйден ничего не слышал!
– А о личной жизни Эйден никогда не рассказывал? – поинтересовалась Чарли.
– Только в шутку. Когда мы готовили галерею к его выставке, Эйден рассказывал о назойливой поклоннице. Нет, по-настоящему он не беспокоился, – улыбнулась Йен, – женское внимание ему льстило.
– А что-нибудь конкретное можете вспомнить?
Йен наморщила лоб.
– По-моему, он заявил, что умывает руки, пусть девушка сама решает, все равно его доводы не слушает. Это прозвучало чуть ли не издевательски! Я сказала что-то вроде: «Тяжело бремя популярности», а Эйден захохотал. Еще о судьбе говорил, дескать, сама судьба вновь и вновь их сталкивает.
«Назойливая поклонница ниспослана судьбой? Ничего себе!» – с удивлением подумала Чарли.
– Имя той поклонницы Эйден не назвал?
– К сожалению. Да я бы и не вспомнила, восемь лет прошло.
– А фотографии не сохранились? Ну, с закрытого показа? Вы же сказали, что собираете информацию о выставках...
– Вот это мысль! Я всегда фотографирую выставки. Найти ту папку?
– Да, пожалуйста! – попросила Чарли.
