– Напрасно он упомянул название галереи! Придумать же мог, трудно разве придумать название? Фантазии у Эйдена никакой, поэтому я лучший художник, чем он. Фантазия художнику необходима! «Коннафтон».
– Что это?
– Галерея. Моих картин там не было, а владелец никогда обо мне не слышал. Я позвонила Эйдену и сказала, что увидела, точнее, не увидела в галерее. Он велел вернуться в Гарстед-коттедж. Его голос звучал так... холодно, враждебно. Казалось, в него вселился страшный чужак, уничтоживший прежнего Эйдена. Тогда я и вспомнила: прежний Эйден довел Марту до самоубийства! После гибели Марты я так отчаянно искала родственную душу, что позволила себе закрыть глаза на очевидное. Вместе с Эйденом мы прошли страшные испытания, и какое-то время это казалось определяющим.
Зажмурившись, я вспоминаю сцену в лондонском отеле, когда поведение Эйдена изменилось до неузнаваемости. «Всякий раз, когда друг добивается успеха, во мне что-то умирает», – написал он Марте Вайерс. Неужели он так подло обошелся с Мэри из зависти к ее таланту?
– Я вернулась в Гарстед-коттедж, увидела открытую дверь и стала звать Эйдена, – тихо продолжает Мэри. – Он не отвечал. Я искала, искала и в итоге нашла его здесь. Сперва я ничего не поняла, хотя знакомые детали в куче мусора заметила тут же. Недоумевать долго не пришлось: Эйден объяснил, каков расклад. Планом моего уничтожения он гордился безмерно, назвал акцию шедевром. – Мэри обходит вокруг сияющего красками «могильника». – Никакой выставки не было, мои картины в Лондоне никто не видел. Эйден взял их – с моего, кстати, разрешения – и одну за другой уничтожил. Из-за моей поездки в Лондон и ослиного упрямства план осуществился не полностью, ведь планировалось это... – Мэри пинает «могильник» и стонет от боли, у которой есть собственный, пугающий меня голос. – Вот такой сюрприз ждал меня в конце выставки вместо чека из галереи.
– Прости! – шепчу я. Теперь понятно, почему Мэри не продает свои работы, хранит их дома и никому не доверяет.
– Я стояла над этой кучей, всхлипывала, умоляла объяснить, почему он так поступил, а Эйден тем временем выложил сюрприз номер два – список проданных картин, но не поддельный, а настоящий, с его выставки в «Тик-таке». Девять фамилий, начиная с Аббертона, принадлежали покупателям картин Эйдена, а не моих.
– Новые картины, – бормочу я больше себе, чем Мэри, – вот почему на них контурные фигуры без лиц: те люди ненастоящие!
Вот откуда Эйден знал, что Мэри напишет девять картин. Знал, как назовет те восемь, что последуют за «Аббертоном».
– Люди, купившие картины Эйдена, наверное, настоящие, – равнодушно говорит Мэри.
– Почему, почему он так поступил?
– Эйден не объяснил. Это было хуже всего. Сказал только, что его просто тошнило, когда в ресторане я поставила творчество выше личного счастья. Мол, это верх напыщенности. К тому моменту я занималась живописью менее года и уже считала ее смыслом жизни. Живопись – единственное, что меня тогда интересовало. Ничего не изменилось...
Мое замешательство Мэри принимает за недоверие.
– Если хочешь, я назову тебе причины его поступка. Когда Эйден перешел к угрозам, я быстро поняла, каков расклад. Прежде чем уйти из этой комнаты и моей жизни, он схватил меня за шею, сжал так, что я мысленно попрощалась с жизнью, и прошипел: «Больше не напишешь ни одной картины, ясно? И как Марта умерла, никому не расскажешь. Если выясню, что ты нарушила любой из запретов, в следующий раз в петле будешь болтаться ты!» – Мэри содрогается. – Отныне никто не мог разрушить его карьеру. Он свято верил, что станет знаменитостью и нам с Мартой ему не помешать.
– Но ведь Марта совершила самоубийство! – лепечу я.
– Эйден мог ее спасти, – напоминает Мэри. – Но когда позвонил в «скорую», было уже поздно. Представь, если бы об этом узнали! Из-за его трусости и слабости погибла молодая талантливая писательница, у которой была вся жизнь впереди. Разумеется, Эйден не желал огласки.
– Но ведь к тому времени ты целый год молчала. Если бы Эйден не уничтожил твои картины, ты не стала бы...
– Эйден возненавидел меня задолго до смерти Марты. Он не простил писем, которые я писала ему, когда он работал в Тринити и пудрил Марте мозги. Я же насквозь его видела и всегда знала: он трус, он не способен решить свои проблемы и заставляет страдать других. Показать, как он меня ненавидел? Смотри же!
Мэри выскакивает из комнаты и несется наверх, в свою спальню. Я следом. Спальня завалена одеждой настолько, что пола не видно, и пропахла табачным дымом. Все ящики исцарапанного комода из красного дерева выдвинуты. Из нижнего ящика Мэри достает листок и вручает мне:
– Вот, пожалуйста, список картин, проданных на выставке Эйдена.
Список написан от руки, но разобрать несложно.
– Видишь, как называется последняя в списке?
– «Убийство Мэри Трелиз», – с ужасом вслух зачитываю я.
