Весь квартал был украшен огнями в честь праздника. Через улицу от окна к окну тянулись навесы из цветастого ситца с рисунком, имитирующим ковровый. Ряды мужчин и женщин, вынеся стулья на улицу, сидели, наблюдая за густой прогуливающейся толпой. Многочисленные маленькие кафе были заполнены мужчинами, которые пили кофе, курили и играли в шахматы. Этот район, в добавление к своему сомнительному занятию, еще и центр оживленной общественной жизни; в некоторых кафе мужчины танцевали неторопливые и грубоватые народные танцы. Со всех сторон звучала музыка. Кроме патрулей военной полиции, мы не видели ни одного европейца; никто не пялился на нас, никто никаким образом не беспокоил, но мы сами чувствовали свою неуместность в этой интимной и праздничной атмосфере, как незваные гости, вторгшиеся в компанию школьников, отмечающих день рождения одноклассника. Мы было уже совсем собрались уходить, как Деннис встретил знакомого — египетского инженера-электрика, который появлялся с ним на судне. Он горячо поздоровался с нами и представил друга, бывшего с ним; они взяли нас под руку и мы вчетвером двинулись по узкой улице, дружески болтая. Инженер, который обучался в Лондоне, чтобы, вернувшись, занять важную должность в компании, связанной с телефонией, беспокоился о том, чтобы у нас создалось хорошее впечатление о его городе, и попеременно то хвастался, то оправдывался. Не находим ли мы его очень грязным? Мы не должны считать этих людей невежественными; жаль, что сейчас выходной; если бы мы приехали в любое другое время, он показал бы нам такие вещи, о каких в Лондоне и не мечтают; много ли у нас было девушек в Лондоне? У него было много. Он показал нам бумажник, забитый их фотографиями; не правда ли загляденье? Но мы не должны думать, что египетские девушки уродливы. У многих кожа такая же светлая, как у нас; если бы не выходной, он мог бы показать нам настоящих красавиц.
Похоже, молодой человек был популярен. Со всех сторон его приветствовали друзья, которым он тут же нас и представлял. Те пожимали нам руку и угощали сигаретами. Поскольку никто из них не говорил по-английски, эти встречи были короткими. Наконец, поинтересовавшись, не желаем ли мы выпить кофе, он завел нас в один из домов.
— Здесь не так дорого, как в других местах, — объяснил он, — некоторые дерут просто ужасно. Как в вашем Лондоне.
Называлось заведение, как гласила надпись по-английски и по-арабски на входе, «Великосветский дом». Мы поднялись по многочисленным ступеням и вошли в небольшое помещение, где три глубоких старика играли на струнных инструментах необычной формы. Несколько прекрасно одетых арабов сидели вдоль стен и жевали орехи. По большей части это были мелкие землевладельцы, объяснил нам хозяин отеля, приехавшие из сельской местности на праздник. Он велел принести нам кофе, орехи и сигареты и дал полпиастра музыкантам. В комнате были две женщины: невероятно тучное белокожее создание неопределенной национальности и эффектная суданка. Хозяин спросил, не желаем ли мы, чтобы одна из дам станцевала для нас. Мы пожелали и выбрали негритянку. Наш выбор озадачил и потряс его. «Но у нее такая темная кожа!» — воскликнул он.
— На наш взгляд, она красивей, — возразили мы.
Учтивость взяла верх над его сомнениями. В конце концов мы гости. Он велел негритянке танцевать. Та встала, поискала кастаньеты, не глядя в нашу сторону и двигаясь очень медленно. Ей было никак не больше семнадцати. На ней было очень короткое красное бальное платье без спинки, ноги и ступни — голые, и многочисленные золотые браслеты на лодыжках и запястьях. Все настоящие, заверил нас хозяин. Танцовщицы всегда вкладывают все свои сбережение в золотые украшения. Она нашла, наконец, кастаньеты и начала танцевать с бесконечно скучающим видом, но с восхитительной грацией. Чем зажигательней становились ее движения, тем отрешенней и бесстрастней — выражение ее лица. В ее искусстве не было ни намека на вульгарность — просто ритмичное и волнообразное чередование поз, медленные извивы и дрожь рук и тела. Она танцевала минут пятнадцать или двадцать, за это время хозяин презрительно сплевывал шелуху орешков ей под ноги, затем взяла бубен и стала обходить публику, едва заметно кланяясь при каждом пожертвовании.
— Ни в коем случае не давайте ей больше полпиастра, — предупредил нас хозяин.
У меня не было монеты меньше пяти пиастров, их я и опустил в ее бубен, но негритянка встретила мой жест с неизменным безразличием. Она вышла, чтобы убрать деньги, потом вернулась, снова села и, взяв пригоршню орешков, принялась грызть их, сплевывая шелуху, глаза ее были полузакрыты, голова опиралась на кулачок.
