Вечером в каюте капитана собралась небольшая компания из офицеров, свободных от дежурства, двух-трех пассажиров-скандинавов и меня; мы поднимали бокалы за здоровье друг друга и обменивались приглашениями зайти в гости. Через некоторое время я вышел из ярко освещенной каюты в темень шлюпочной палубы. Ночь была ясной и звездной. В руке у меня был бокал с шампанским и, сам теперь не зная почему, я швырнул его за борт, смотрел, как он мгновение летел в воздухе, как на излете его подхватил ветер, а потом над ним сомкнулась вода. Странно, но этот жест стал важным для меня — отчасти, наверное потому, что был сделан в тот миг, спонтанно и в полном одиночестве, во тьме, и тесно связан с приглушенным, неопределенным ощущением возвращения домой.
Ибо возвращение на родину, даже после самого краткого отсутствия, — это своего рода эмоциональное переживание. Я покинул ее в разгар зимы, а возвращался поздней весной; в эту пору Англия, можно сказать — прекрасная страна.
Пока я стоял на шлюпочной палубе, судно вошло в очередную полосу тумана. Двигатели стали работать тише и перешли на малые обороты, уныло завыла туманная сирена, звуча каждый раз по полминуты.
Через двадцать минут мы вышли из тумана и снова пошли под звездами вперед на полной скорости.
Ночью я просыпался несколько раз и слышал сирену, вновь звучавшую в сыром ночном воздухе. Это был зловещий звук, предостерегающий, возможно, о надвигающейся беде, ибо Судьба — это наименее своенравная из богинь и придерживается того справедливого и сурового принципа, что никто не должен быть счастлив слишком долго.
Дадли Кэрью[71]145, Норт-Энд-Роуд Голден Грин
Январь 1922
Дорогой Кэрью, о себе писать особенно нечего. Очень робею, мне пока еще немного одиноко, но постепенно прихожу в себя. Чувствую, что со временем буду непомерно счастлив. Очень хочется найти родственную душу. Пока же познакомился лишь с книгочеем из средней школы, который хранит молчание, со студентами из Нью Колледжа, у которых только и разговоров о зимнем спорте. А еще — с громкоголосым картезианцем, который говорит непристойности.
Хартфорд[72] оказался лучше, чем я предполагал, — оптимистов здесь хватает, и не только из Лансинга. И все же в Оксфорде слишком много религии и маловато мозгов. Новость у меня, собственно, только одна: денег я промотал чертову прорву. Жду от тебя сплетен из Лансинга, если, конечно, ты теперь не приближен к директору.
Гарольду Эктону[73]18 февраля 1925
Арнольд Хаус[74]Лланддулас Денбигшир, Северный Уэльс
Дорогой Гарольд,
два дня назад пришел наконец-то «Индийский осел», которого я с нетерпением ждал. Ты, должно быть, счел, что я забыл, что такое дружба и хорошее воспитание, раз благодарю тебя за книгу только сейчас. Но ты не можешь себе представить, какой жизнью я живу. Есть здесь печальная обязанность, именуемая «недельное дежурство», — и вот настала моя очередь. Это значит, что с восьми утра до восьми вечера у меня нет ни одной свободной минуты, не успеваю даже открытку прочесть, нужду справить. А с восьми вечера до десяти сижу и синим карандашом правлю сочинения по истории. Вчера вечером один ученик написал: «В это время стало известно, что у Якова II родился сын, но бытовало и другое мнение: сына ему в постель принесли в грелке» <…> Некоторое время назад я напился, да так, что облевал куст крыжовника. Кроме того, в маленьком городке Риле я познакомился с парикмахером, который собирает рисунки Остина Спейра[75] и пишет книгу о Каббале. Я отпустил усы, научился курить трубку, ездить верхом — и вообще становлюсь мужчиной.
Уезжаю отсюда 2 апреля. Есть шанс увидеть тебя в Лондоне?
О. Д. Питерсу[77]
1929 Бексли Оксон
Дорогой Питерс,
если «Харперс базар» не станет печатать «Мерзкую плоть»[78], то роман не напечатают и другие, Вы не находите? Может, стоит переделать роман в рассказ?
О. Д. Питерсу
1929 Париж
Да, я, конечно же, напишу статью в «Джон Буль». На днях один русский эмигрант рассказал мне интересную историю, но, боюсь, «Джон Буль» — издание слишком английское, чтобы этой историей заинтересоваться. Не могли бы Вы позвонить им и предложить на выбор либо эту историю, либо мою исповедь о «судьбе пьяницы», о том, как пьянство и сочинительство спасли меня от карьеры успешного школьного учителя. Может получиться смешно.
