Полвека без Ивлина Во полностью

Если вы презираете подобные взгляды, если считаете, что они лишают жизнь истинной красоты и при этом не облагораживают смерть, если они оскорбляют вас, поскольку наносят последний удар по бедному человечеству, пытаясь сорвать с него терновый венец, — тогда эта книга доставит вам такое же острое удовольствие, как и мне. Также вы поймете, что циническая жесткость поэта в качестве противовеса механической любезности смехотворного гробовщика-косметолога[230] необходима для достижения конечного результата. Читатель, не уловивший этого, может посетовать, мол, сатира получилась чересчур злой. Если подобная мысль вдруг придет ему в голову, пусть он вспомнит о толстокожем и самодовольном мошенничестве, на которое она направлена.

Ивлин Во — самобытный писатель. Возможно, кто-то и сможет определить генеалогию его творчества — я нет. Я не смогу с уверенностью указать литературного предка, от которого он унаследовал неповторимую амальгаму гротеска и реализма. Ивлин Во — в высшей степени талантливый автор и, подобно своему старшему современнику, Сомерсету Моэму, вплоть до сегодняшнего дня неутомимо продолжал учиться писательскому мастерству и достиг виртуозной точности в описаниях и в передаче прямой речи. Когда в прошлом году вышла повесть «Новая Европа Скотт-Кинга», я сразу с удовольствием прочел ее, а затем перечитал с еще большим наслаждением. Здесь кроется различие между искусно выписанной художественной прозой и мощными, увлекательными, но небрежно выполненными произведениями: последние вы не станете перечитывать, пока более или менее не забудете их содержание. Я убежден в том, что хорошо написанные вещи гораздо более жизнеспособны, поскольку их художественные достоинства видны сразу же, с первого взгляда, а в дальнейшем могут оказаться еще более значительными.

У Ивлина Во острый глаз, ухватывающий общезначимое в эксцентричном и уникальном. В этом смысле его можно назвать карикатуристом, хотя в своих лучших вещах он производит совсем другое впечатление. Его первые сатирические произведения отмечены пэковским[231]озорством — здесь в особенности вспоминается его замечательная экстраваганца «Упадок и разрушение». Теперь, несмотря на все еще встречающиеся беззаботно-дурашливые эпизоды, сатира Во, несомненно, приобрела мизантропическую окраску, заставляющую вспомнить о Свифте, хотя его презрение вызвано не чувством гадливости к животному началу в человеке, а человеческой ложью, а в последнее время — особенно раздражающей его глупой претенциозностью тех, кто думает, что прекрасно проживет, игнорируя опыт предыдущих поколений. За любой глубокой сатирой, в дополнение к чувству юмора и кричащему абсурду, скрывается трагическое видение жизни. Вот почему «Незабвенная» — не только мрачный фарс, но и вдумчивая критика действительности.

Мне жаль, что издание снабжено иллюстрациями: подобные произведения в них не нуждаются. Дух, оживляющий страницы повести, настолько богаче и ярче этих картинок, что мне хотелось бы видеть книгу без них. Стюарт Бойл взялся за невыполнимую задачу.

Сатирик — это человек, испытывающий глубокое отвращение к обществу, в котором живет. Его ярость принимает форму остроумия, насмешки, издевательского юмора. На шкале литературно-эстетических ценностей Олдос Хаксли помещает сатирика в самом низу, утверждая, что «настоящий комедийный гений должен быть великим выдумщиком», подобно Аристофану, создававшему миры, в противоположность «просто сатирику», который непременно укоренен в этом мире. Сатирик, почти по определению, не создает, а реагирует на окружающий мир карикатурой и бурлеском, о которых Макс Бирбом писал так: «Бурлеск сочетает в себе несовместимое. Карикатура же представляет собой преувеличение. Чтобы представить в бурлескном виде статую Гермеса, нужно всего лишь надеть ей на голову цилиндр, а чтобы создать карикатуру, в ней все нужно гиперболизировать с головы до пят». Сатирик может делать с этим Гермесом все что угодно, только не высекать его заново из камня. Это должен сделать за него кто то другой. Он критик в полном смысле слова.

Ивлин Во — первый сатирик нашего времени. В течение тридцати лет его неистовство и остроумие приносили удовольствие и вызывали тревогу. Его гремучая смесь хорошо известна: тут и «золотая молодежь» двадцатых годов, и популярная пресса, и политические притязания Африки, и смерть в Голливуде… Все уложено в такую строгую прозу, что временами хочется нарушить синтаксис и предположить, что ее создатель небезупречен или хоть в чем-то американец.