Но лодки не прошли. В самом начале кампании 43-го года одна за другой погибли несколько лодок, пытавшихся форсировать барьер. Не вернулась и та «щука», которую выводил конвой во главе с БТЩ-217. Что с ней стало? Возможно, ей удалось пройти первую, гогландскую, позицию. Но вторую, нарген-порккалауддскую, она, наверное, не одолела. Запуталась в сетях? Подорвалась на минах? Никто не знает, как гибнут подводники…
В июне Военный совет флота остановил выходы подводных лодок.
Оперативная задача нарушений морских сообщений противника была возложена на бомбардировочную и торпедоносную авиацию. Их, новых самолетов, на Балтике заметно прибавилось.
И активно действовал «москитный» флот. Каждую ночь уходили с Лавенсари в Нарвский залив, в Выборгский залив звенья торпедных катеров на поиск кораблей противника — и, когда поиск был удачным, они на огромной скорости неслись сквозь осатанелый огонь в атаку и всаживали торпеды в ненавистные борта.
Здорово воевали малые охотники за подводными лодками — чаще эти катера, чьи корпуса были сделаны из сосновых досок, называли просто морскими охотниками (или еще проще — «мошками»). Они непременно входили во все конвои. Несли дозорную службу, как бы очерчивая нашу операционную зону в Финском заливе.
Я познакомился (а в послевоенные годы крепко сдружился) с одним из командиров морских охотников.
В кампанию 43-го года старший лейтенант Игорь Чернышев вступил уже не командиром катера, а командиром звена. Теперь у него под началом были три «мошки». Офицерскому честолюбию рост в должности всегда приятен. Только саднило немного оттого, что Николай Каплунов, однокашник по училищу и близкий друг, оставался пока командиром катера — в его, Чернышева, звене. Для самолюбивого Каплунова это было, конечно, неприятно, но что поделаешь, пути начальства неисповедимы, а дисциплина есть дисциплина.
Вечером 23 мая два морских охотника вышли в дозор. Чернышев, командир звена, шел на МО-303 с лейтенантом Валентином Титяковым, только что назначенным командиром этого катера. В кильватере за ним шел МО-207, которым командовал старший лейтенант Каплунов.
На западе, в притуманенной дали, догорал поздний закат, и белая ночь опускала на залив прозрачный синий полог, когда «мошки» вышли на линию дозора вблизи банки Диомид. Прямо по носу темнела зубчато-лесистая полоска берега пролива Бьёркезунд, и глазастый сигнальщик «тройки» Корольков различил на фоне этого берега силуэты катеров. Одновременно увидел их и сигнальщик «семерки» Петров. Бинокли командиров обратились в ту сторону, где вдоль финского берега скользили темные тени. Пять катеров противника шли кильватерным строем, явно направляясь к главному фарватеру. Этого допустить нельзя! Чернышев знал, что ночью по фарватеру должен пройти из Кронштадта на Лавенсари конвой с подводными лодками, а в обратном направлении — другой большой конвой.
Чернышев велел отстучать радиограмму, оповещение о группе финских катеров, идущей к фарватеру. Потом крикнул на «семерку»:
— Каплунов! Видишь? Идем на сближение! — И в отрывистой своей манере прокричал план предстоящего боя: — Зайдем им в хвост, ударим по последнему, чтобы заставить отвернуть от фарватера. В случае чего — на таран!
Пошли на сближение. Вдруг стала портиться погода: наползли тучи, зарядил мелкий дождь-сеянец. Может, это было и к лучшему: противник заметит позже. Но противник, конечно, не хлопал ушами. Он начал перестроение, и на «мошках» увидели: шюцкоровских катеров было две колонны по пять, то есть всего десять, и они перестраивались в одну колонну — хотели, наверное, взять наш дозор в два огня. Пришлось Чернышеву на ходу менять план боя. Он, разумеется, понимал вопиющее неравенство сил: против восьми наших стволов — 30–40 стволов финнов. Но расчет у него был — не строй против строя, а — прорвать их строй, смешать, устроить «кашу». Ведь с каждого из двенадцати катеров было видно одиннадцать. Для наших — один из них свой, десять чужие, бей почти без риска ошибки. А для каждого финского — девять из одиннадцати свои, тут стреляй с разбором.
Стремительно сближались. Рявкнули пушки, заработали пулеметы — с этой минуты ровно час не умолкал огонь, исполосовав трассами низко нависшее небо. «Мошки» сходились и расходились с вражескими катерами, иной раз так близко, что зашвыривали на их палубы ручные гранаты. Командир носовой пушки «семерки» Живора прямой наводкой расстрелял и потопил финский катер. Тут с левого борта выскочил другой шюцкор и шарахнул по «семерке» очередью из 20-миллиметрового автомата. Наповал убило комендора Дворянкина и рулевого Ивченко. Тяжело раненный, упал Николай Каплунов. Сигнальщик Петров бросился перевязывать ему раны.
