2 февраля 1940 г.
Начну с окончания 1-й сессии, отъезда, разлуки с Женей, перехода в новое общежитие.
Боже, как я была рада, что перехожу в новое общежитие, и действительно в первые дни мне здесь было искренне весело. Почему же уже так скоро мне все надоело? Да, очень трудно понять себя самое, тем более свое настроение.
Плохо то, что с первого же дня моего появления в новом общежитии (пр. Добролюбова 6/2, ком. 29) повторилась старая история, а именно: за мной начинает ухаживать кто-нибудь один, а получается видимость, что я его поощряю, что я тоже согласна, на самом же деле я даже не замечаю, какое впечатление оказываю на него, так как ничего подобного мне и в голову не приходит. Мне просто хочется весело проводить время…
По правде говоря, у меня, как видно, вообще такой странный характер, что мне нравится, вернее, я не замечаю, как морочу голову кому-нибудь, а в то же время ведь я очень постоянна… Чем объяснить это несоответствие, я пока что не знаю, да и вообще вряд ли смогу скоро объяснить. Во всяком случае, мне теперь яснее, чем когда-либо, что мне необходимо всегда с кем-нибудь дружить, и в данном случае Женя более, чем кто-либо, подходит ко мне. Мне необходимы его спокойствие, уверенность, здравый смысл, его сильная, неизменная любовь. Без нее я не мыслю своего существования. Ведь невозможно же жить, если тебя никто не любит (вернее, один, но зато действительно).
Мне нужна именно постоянная любовь, а не то что временное увлечение, поводом к которому служат танцы. А ведь именно таким образом увлекся мною маленький (на вид, на самом же деле он довольно стар) географ, но я даже не могу серьезно принимать его слова, уж слишком мне непонятно такое увлечение.
У Вани (филолог V курса) тоже страдальческий вид и влюбленные глаза, но любит он меня или нет, не знаю да и не хочу знать. То же, что я ему сейчас немного морочу голову, что я даже безжалостна (постаралась на всякий случай, чтобы он узнал о Жене), так это несомненно, но ничего не поделаешь.
Как меня возмущает весь этот народ, в особенности «старички». Правда, я много знаю о т. н. «потребностях человека» (больше по книгам, хотя и в себе сознаю ее), но чтобы она так грубо, так явно выражалась — ведь это отвратительно. Надо уметь себя сдерживать…
Как я мечтаю, чтобы поскорее приехал Женя, чтобы он умел хорошо, очень хорошо танцевать, чтобы мы пошли с ним вместе в красный уголок; весь вечер я отказываюсь танцевать со всеми и танцую лишь с ним — с моим Женей.
С Женей я как будто (да и действительно!) в очень близких отношениях, почему же я все же не знаю его окончательно? Почему я не могу понять его стремления быть только со мной вдвоем? Ведь он же не повторяет мне все время этих слов… тех слов, которые не говорят при посторонних. Чем же объяснить его нежелание?
Да и вообще, я все больше и больше убеждаюсь, что очень многого еще не знаю о нем. Правда, он говорит мне все, все, что можно передать словами, но все же существует какая-то грань. Что ее уничтожит? Может ли она совершенно исчезнуть? Ведь и я же не все могу ему сказать, хотя мне очень больно в этом признаться даже самой себе.
