Гена познакомился с ней на каком-то интернет-форуме. И даже уже не вспомнить, о чем они говорили в первый раз, но тогда Симона показалась ему настолько интересной и милой, к тому же облеченной в какую-то тайну, – что мужчина, который никого, кроме своей жены, за женщин не признавал, решил встретиться с этой чаровницей, которая даже виртуальной беседе умела придать оттенок очарования и загадочности.
Всё понеслось. Закружилось с такой невероятной скоростью, что Гена перестал ощущать время. Словно в омут бросаясь в отношения с Симоной, он не заботился о предосторожностях, не придумывал оправданий, вообще не считал, что поступает плохо. Ему было так хорошо, с этой женщиной, что казалось, что так и должно быть, будто это естественно – любить Симону, жить с ней, даже имея жену и ребенка. Временами он чувствовал себя словно околдованным, чувствовал, с какой силой тянет него к этой женщине. Чувствовал её власть над собой.
Они никогда не говорили о его семье и жене, хотя Симона с самого первого дня знала о положении вещей. Их все друг в друге устраивало, и совсем не хотелось ничего делить и выяснять, никого вмешивать в свои отношения. Им, как и любой влюбленной паре, хотелось сохранить эту идиллию на как можно более долгий срок. Однако…
Ложка дёгтя. Или полынного настоя. Так Гена называл своё состояние всю последнюю неделю после того дня, когда, собрав вещи, перебрался жить в Симоне.
Любовница ничего не сказала ему. Показала шкаф, куда он может положить свои вещи. И всё с её стороны было, как всегда – ласки, обожание, чарующие речи и абсолютное безразличие к его личному пространству. Всё, ради чего раньше он и стремился быть с ней.. Но теперь, после разговора с женой на их собственной кухне, Гена уже не мог так самозабвенно упиваться отношениями с Симоной.
Он ожидал от Анжелики чего угодно: скандала, истерики, слёз, угроз. Так поступила бы любая женщина, заставшая мужа с другой. Ему так казалось. Но не она. Не его жена. Его жена спокойно предоставила ему свободу выбора. И никаких условий. И никаких слёз и выяснения отношений.
Гена знал, что Анжелика любит его. Знал по заботе её о нём. Знал по тому, как она обнимала его, или как отстранялась, когда он хотел побыть один. Знал по её отношению к его работе и увлечениям: ведь она не любила их, порой терпела от них лишения, но вслух никогда не выказывала неудовольствия. Анжелика принимала всех его друзей и родственников, знала, как ему угодить, умело скрывала своё неудовольствие чем-либо и никогда никого не осуждала.
Почему-то Гена думал, что его жена, как всякая современная женщина станет бороться за свою любовь, за свою семью. Почему она дала ему свободу? Почему разрешила делать все, что угодно?. Может, потому, что никогда не считала его своей собственностью? Потому что уважала его выбор, даже если этот выбор был ошибкой?…
И вот теперь это откровение не давало ему покоя. Поступок Анжелики еще тогда, дома, поверг Гену в недоумение. И он ушел, скорее, по инерции, или из вредности, или из чувства вины. Горькой вины. Горькой, как полынь…
Детство. Бывало, наешься без спроса варенья из бабушкиной банки. Так наешься, что скулы сводит. И голова, словно пьяная, мыслей никаких нет, и двигаться не хочется. А в ящике буфета, возле домашней аптечки у бабушки хранился пузырёк с настойкой полыни. От чего или для чего бабушка её принимала, маленький Гена не знал, но однажды, как все любопытные дети, решил её попробовать. И попробовал-то чуть-чуть, с края ложечки, а горечь была такая, что казалось, язык облезет. И не заешь ничем. Даже то самое варенье не помогает…
Тишина. Спокойная, ровная, как поверхность лесного озера в предрассветный час. Осязаемая и даже, кажется, нерушимая. На душе тишина.
Она опустилась на сердце той ночью, когда Анжелика закрыла дверь за мужем, ушедшим к другой женщине. Нет, сначала, естественно, были слёзы, и неподвижно сидящий у изножья супружеской постели женский силуэт. А потом пришла эта тишина. Словно душу, вот-вот готовую разорваться на неровные клочья, кто-то обнял. Не дал сломаться. Смазал успокаивающим бальзамом кровоточащие раны и укачал на руках.
Тишина жила в душе всю следующую неделю, пока дома выздоравливала дочка, а телефон разрывали сочувствующие звонки друзей и родных. Все знали – кому-то он сказал, кто-то у неё выпытал. Анжелика реагировала спокойно, отвечая всем примерно одно и то же: у нее все в порядке, помощь ей не требуется, развеиваться она не хочет. Ни перед кем не рисовалась, отвечала то, что действительно было на душе.
– Дочка, хочешь, я временно у тебя поживу?
– Зачем, ма?
Мать вздохнула. Она и сама понимала: дочь её – самодостаточный человек, какая-то специальная поддержка ей не требуется. Но как же жалко, что муж её оказался таким непутевым.
– Но, если что, – мамин голос был полон нежной жалости, – ты знаешь, что всегда можешь рассчитывать на нас с папой.
– Конечно.
– Думаешь, он вернётся?
