– Кто же ещё, по-вашему, мог внушить мальчику мысль о том, что бедность – оскорбительна? Что труд – удел рабов, что он унижает достоинство дворянина?! Я сама – столбовая дворянка по матери и по отцу, ваше сиятельство, но мне противна мысль о том, что я буду сидеть на шее матери или старших братьев! Я – которая уже несколько лет сама зарабатывает свой хлеб! Вам это кажется смешным и унизительным – что ж, не смею вас разуверять! Но, по-моему, в сотню раз оскорбительней быть приживалкой у богатых людей, которые ничем не лучше тебя! Исполнять их прихоти! Передавать сплетни! Каждый миг дрожать, что тебя выкинут на улицу, как собачонку! Выпрашивать копейки у богатых родственников! Сколько таких приезжает к вам по праздникам, и их не пускают дальше передней? Сколько несчастных женщин, вдов и сирот, ищут милости у ваших сестёр?! Я, слава богу, зарабатываю на жизнь сама и считаю счастьем то, что могу посылать своё жалованье матери! По сравнению с этим капризы невоспитанного мальчика – сущий пустяк!
Небо над голубятней вдруг раскололось, осветив весь сад бледно-голубым блеском молнии, яростно грохнуло. Вера умолкла. Князь молча, пристально смотрел на неё; в его глазах, казалось, не было никакого выражения. «Ну, вот и всё… – спокойно подумала Вера. – Я уволена». По листьям деревьев, по примятой траве забарабанил дождь, несколько холодных капель упали на лицо Веры.
– Идите в дом, мадемуазель Иверзнева, – медленно, словно раздумывая над каждым словом, сказал Тоневицкий. – Начинается гроза. Уверяю вас, Серж будет наказан.
– Станислав Георгиевич! – взмолилась Вера. – Ради бога, не надо!
– Не надо? Вы изволите говорить – не надо? – Князь холодно улыбнулся. – После того, как сами напомнили мне о том, что вы – дворянка и мой сын нанёс вам оскорбление?
– Но, ваше сиятельство… Ручаюсь, Серёжа попросит прощения, и…
– Просить прощения мой сын не будет, – решительно перебил её Тоневицкий. – Это один из недостойных способов избежать наказания… которое он вполне заслужил.
– Я прошу вас, Станислав Георгиевич… – убитым голосом проговорила Вера. – Серж – вовсе не дурной мальчик, я хотела бы сама…
– Ваше дело, мадемуазель, учить его языкам и грамматике, – снова оборвал её князь. – Прочее – моя обязанность как отца.
– В таком случае позвольте мне завтра же уехать отсюда, – глухо сказала Вера, вытирая с лица капли дождя и глядя на мечущийся под ветром сад. – Я не вижу резона заниматься с вашими детьми, если они с самого начала будут меня ненавидеть. Не спорю, мне жаль терять хорошее жалованье, но вы не оставляете мне выбора. Мне, право, очень, очень жаль.
– Вы… серьёзны, мадемуазель? – впервые в голосе Тоневицкого просквозило что-то, похожее на изумление.
– Да. – Вера изо всех сил старалась говорить уверенно, но мешал вставший в горле комок. – Разумеется, жалованье за этот месяц я не вправе получать. Буду очень благодарна, если вы предоставите мне лошадей до станции.
Некоторое время князь молчал. Вера чувствовала, что он не сводит с неё взгляда, но упорно смотрела в сторону.
– Что ж, как будет угодно, – наконец сухо сказал Тоневицкий, коротко поклонился и, перехватив ружьё, зашагал в сторону дома. Вера, растерянная, едва сдерживающаяся, чтобы не заплакать, пошла за ним.
Гроза бушевала всю ночь. Аннет страшно боялась грома и молнии, и Вера полночи провела возле её постели, успокаивая, уговаривая, крестя и рассказывая сказки. В конце концов ей пришлось взять дрожащую девочку к себе в постель. Аннет тут же успокоилась, пробормотала: «Je vous aime, mademoiselle…» – и, обняв Веру за шею, заснула. Вера же, боясь пошевелиться и свалиться с узкой кровати на пол, до утра пролежала без сна, морщась от боли в затёкшем теле и глядя на вспышки молний за окном. От отчаяния хотелось разреветься.
«Доигралась… Дура! Такое прекрасное место, сто рублей в месяц, где бы ещё ты нашла эти деньги?! Даже рекомендации теперь не дадут… Зачем ты полезла в спор, кому тут нужны твои мысли, твои бесценные выводы?! Гувернантка! Ещё вздумала козырять своим дворянством! Права была мама, нет сил обуздать характер – выходи замуж, а не иди в гувернантки! Завтра вот поедешь домой несолоно хлебавши! Расхвасталась, что сама зарабатываешь на хлеб, а где теперь найти место?! Как жаль, боже, как жаль, Коля едва начал делать успехи, и Аннет – умница… А этот папенька ещё отправит её в институт! Учить французский и манеры! – Но тут же, вспомнив о произошедшем, Вера яростно одёргивала себя: – Мало тебе, дура?! Думай теперь, как прокормить себя! Вперёд, может, умнее будешь!» Совершенно измучившись и даже немного поплакав, Вера, наконец, уснула на краю кровати тревожным, неспокойным сном.
Утро было свежим и ясным. Ранние лучи блестели на забрызганных водой окнах, в кустах радостно гомонили птицы. Вера спала мёртвым сном и проснулась только от вежливого голоска Аннет:
– Мадемуазель, к завтраку звонили!
«О господи!!!» Вера вскочила на кровати, испуганно глядя по сторонам. Аннет, игравшая в своей постели с куклой, подарила ей весёлую улыбку.
