– Ну, а любовь-то, мадемуазель? – Тоневицкий, казалось, откровенно забавлялся, упорно следуя за Верой вокруг стола. – Зачем же так жестоко давить в себе человеческое естество? Вы же молоды, неужто ни разу не взыграло ретивое? Неужто ни один военный с усами?.. Ведь танцевали же вы с кем-то вальсы и мазурки! И слушали комплименты, – я уверен, искренние! – и получали цидульки любовные… Ну – было?
– Ваше сиятельство, позвольте мне пойти спать. – Вера уже по-настоящему испугалась и, бросив на столешницу сложенные было письма, шагнула к двери. Но та, к её ужасу, оказалась заперта.
– Откройте дверь! – собрав остатки самообладания, потребовала она.
– Немедленно, – согласился Тоневицкий, но с места не двинулся. – Однако сначала успокойте меня и скажите, что вы нормальная женщина! Что вы были влюблены, наконец, хоть раз в своей жизни! И влюблены, видимо, безнадёжно – иначе с чего бы такой красавице тратить молодые годы на чужих балбесов, когда можно нарожать дюжину собственных? Может быть, вы имели несчастье влюбиться в дурака? Или в женатого?
– Как же вам не стыдно, ваше сиятельство! – взорвалась Вера. – Чем я заслужила подобное обращение?! Если вы больше не нуждаетесь в моих услугах – я готова уехать прямо утром! Но не смейте говорить со мной в таком тоне! Отвечать на ваши пошлые вопросы я не намерена! Чего стоят ваш титул, ваше богатство, если вы не умеете себя вести с дамой! Откройте дверь и позвольте мне уйти!
– Не открою и не позволю! – Тоневицкий встал прямо перед ней. Впервые за три года он находился в такой близости от Веры, синие шальные глаза смотрели ей в лицо, шлафрок распахнулся на груди, открывая рубаху. – Как, однако, бесконечно правы те, кто утверждает: учёная женщина – попросту синий чулок, и более ничего! В ней умирают все чувства, пропадает женское чутьё, которое в любой дурочке безошибочно, когда дело доходит до мужчины! Вы же ничего не видите и ничего не чувствуете! Сухарь с книжкой в руках – поздравляю! И кабы хоть уродлива была – всё не так обидно…
– Вы оскорбляете меня, ваше сия…
– Я говорю правду! А ведь я мог выкинуть вас из дома ещё три года назад! Когда вы взяли на себя смелость указывать мне, как воспитывать сына!
– Я всего лишь пыталась не дать вам высечь мальчика из-за пустяка!
– …без всякого на то вашего права! А я напрасно пошёл на поводу у ваших чудных чёрных очей! И не смотрите на меня так, мадемуазель, я всего лишь не смог отказать красивой женщине! И до сих пор убеждён, что хорошая порка пошла бы Сергею только на пользу, его несносный характер необходимо было обламывать!
– Характер у него, к несчастью, наследственный! – отрезала Вера.
– Возможно! Но меня отец воспитывал таким же методом! И ничего худого не получилось!
– В самом деле?! Получился наглый хам, свинья и подлец, способный только издеваться над людьми, – и вы об этом говорите «ничего худого»?! У вас безграничное самомнение, ваше сиятельство!
С минуту князь молча смотрел на Веру. «Сейчас он меня убьёт…» – с ужасом подумала она.
– Вы потрясающи, мадемуазель, – наконец хрипло сказал Тоневицкий. – Видит бог, моя Аглая никогда не обнаруживала такого… м-м… темперамента.
Он приблизился и преспокойно взял обомлевшую Веру за плечи.
– Пре… прекратите… – только и сумела прошептать она.
– Да ни за что на свете, – усмехнулся он. – Ну? И где ваша независимость, девочка моя? Вы находитесь у меня в руках, в моём доме, в полной моей власти. И я могу сделать сейчас с вами всё, что мне заблагорассудится. Криков ваших никто не услышит, мне достанет сил заткнуть вам рот. Напрасно разве я мучился три года, молча взирая на ваши прелести и позволяя делать из собственных сыновей тряпок?
– Вы не смеете… – Вера с силой упёрлась в грудь князя обеими руками. – У меня есть братья, они…
– А они вам скажут, что, если вам дороги женская честь и достоинство, – нечего шляться гувернанткой по чужим домам! Лично я своей сестре сказал бы именно это! И навряд ли у вас не было подобных очаровательных приключений в других семьях! Знаю я Ваньку Соловина, служили вместе в гусарах когда-то… Там, где есть мужчины, ваши роковые чёрные глаза незамеченными не останутся, ручаюсь! Итак, Вера? Вы всё ещё девица? Молчите… Что ж, это легко проверить.
– Остановитесь… Где же ваша честь? – одними губами выговорила Вера.
– Помилуйте, какая же честь у подлеца, свиньи и хама? – удивился Тоневицкий. И с силой прижал девушку к себе. Вера закрыла глаза, художественно пискнула – и лишилась чувств.
Последовала минута озадаченной тишины.
– Мадемуазель, ну что за комедия, право? – наконец, с досадой спросил Тоневицкий, довольно грубо встряхивая её. – Прекратите ломаться! Вера, ну? Тьфу ты, пропасть, вот вам и…
