Катька пела, а Закатов смотрел в тёмное, словно прокопчённое лицо её, неуловимо постаревшее, усталое, без тени того лукавства и бесшабашности, которое он видел в нём когда-то. Нельзя было представить, что эта женщина когда-то могла смеяться до слёз, блестя белыми зубами, так заразительно, что начинали улыбаться все, кто стоял рядом. «Что с ней стало, как она жила, отчего она такая?» – почти с испугом подумал Никита, всматриваясь в худое лицо. Но песня кончилась, цыгане грянули что-то залихватское, с дробным звоном бубна, из первого ряда вскочила и, ломаясь, заходила перед столиками молодая цыганка в красном платье. Никита с досадой отвернулся от неё, снова нашёл глазами Катьку. Та сидела на своём прежнем месте, судорожно кутаясь в шаль, хотя в зале было душно, остановившимися глазами смотрела куда-то поверх голов посетителей. Не сводя с неё взгляда, Закатов подозвал пробегавшего мимо полового.
– Скажи-ка, любезный… как тебя зовут?
– Афанасий, ваше благородие.
– Вот что, Афанасий… Долго ли ещё цыгане будут петь?
– Так что долго ещё, ваша милость, – зевнул половой, долговязый парень с рябоватым сонным лицом. – Оне чичас для всех поют, а опосля по кабунетам пойдут, коли кто пригласит. Только это отдельно стоит, а ежели какую цыганку к себе позвать, так это и вовсе не выйдет, это таких денег стоит, что и сказать страшно, так что…
– Спасибо, – оборвал его Закатов. – Ты, брат, вот что… Видишь ту, высокую, в белой шали?
– Катьку-то? Как не видеть версту таку коломенску… На мой взгляд, длинна слишком.
– Так вот сделай милость… улучи минуту, подойди к ней и передай, что её старый знакомый из Болотеева, Никита Закатов, ждёт её возле трактира. Не перепутаешь?
Пятёрка исчезла из пальцев Никиты так стремительно, что он даже не смог заметить, как половой перехватил её. Бросив недоуменный взгляд на Катьку, Афанасий зашептал:
– Всё исполню, ваша милость, и не сумлевайтесь даже… Только ведь она и не пойтить может. У них ведь, цыганей этих, строго: деньги в хор надо платить, хореводу в руки, видите того, седого, Акинфия Фёдорыча? Уж куда какой суровый, они, черти, у него по струнке ходют… И, ежели цыганку у него выкупить намерены, то это тыщ двадцать будет стоить, меньше – и говорить не станет! Наверное знаю, не первый год здесь служу!
– Я тоже всё это знаю, – устало сказал Никита. – Тем не менее, сделай, как я прошу. Только не забудь: Никита Закатов из Болотеева.
– Тогда уж позвольте присоветовать… – Афанасий сощурил жёлтые глаза, скосил их на цыган. – Коли вы этой Катьке знакомые, вы уж её не перед трактиром, а на заднем дворе подождите, потому, если она к вам выйтить возжелает, так чтоб другие цыгане не видели.
– Её муж… тоже в хоре? – Никита постарался спросить это как можно равнодушнее, но половой понимающе усмехнулся:
– И господь с вами, барин, мужа там в помине нету. Она, Катька эта, второй месяц тут, и никакого супруга окрест не наблюдается. Так что, может, и выгорит дело ваше. А всё ж меня послушайте, на задний двор подите.
– Спасибо за совет, так и сделаю. Ступай.
Афанасий исчез. Закатов не глядя бросил на стол несколько монет, встал и быстро вышел из зала.
На дворе было темным-темно. Над чёрным городом опрокинулось ледяное осеннее беззвёздное небо; прилетевший с реки северный ветер сразу же прошил холодом до костей, и Никита плотнее завернулся в шинель. Глухо скрипели, стучали ветвями старые деревья вокруг трактира, из туч выглядывал и тут же пропадал мутный край луны, где-то со стороны ярмарки захлёбывалась гармонь и несколько пьяных голосов воодушевлённо и вразброд ревели «Камаринского». На окраине тоскливо завывала собака. Никита ждал, казалось, целую вечность, кутаясь в шинель и отогревая озябшие ладони под мышками. Из трактира доносился гам и цыганское пение, вопли, хмельная ругань, но дверь чёрного хода не открывалась. Мимо шмыгали кошки, что-то шуршало в куче мусора, отвратительно пахло тухлой рыбой и помоями, и с каждой минутой Никита терял надежду. Он не сомневался в том, что Афанасий выполнил его просьбу, но Катька?.. Захочет ли она вспомнить, придёт ли? Уже смолкла бесприютная гармонь на пристани, перестала выть собака, уже луна, устав метаться между тучами, погрузилась в огромное чёрное облако и скрылась, утопив город в темноте, а Никита, прислонившись к холодной, бревенчатой стене, всё стоял неподвижно и ждал. И вздрогнул от неожиданности, когда протяжно скрипнула дверь и совсем рядом хрипловатый знакомый голос чуть слышно позвал:
– Барин… Никита… Здесь ты?
Закатов хотел сказать: «Я здесь», но голос не послушался его. Он не мог даже с места двинуться и стоял столбом до тех пор, пока Катька, совершенно невидимая в потёмках, не подошла к нему вплотную. Он не мог её разглядеть, как ни таращил в непроглядной тьме глаза, только видел смутно белеющие зубы и слышал этот знакомый голос, от которого останавливалось дыхание:
– Никита… Чаворо миро, ту сан? Да пхэн же, ту сан?[11]
