– В полицию не подавай, барин! – страстно попросил старый цыган, прижимая к груди кулак и искательно заглядывая в лицо Закатова. – Не подавай, драгоценный мой, не страми нас, ведь никогда такой беды на хор не падало! Никогда нас ворами-то не звали! А у нас дети, старики, все есть хотят! Коли слух пойдёт, что у Акинфия Фёдорова воры поют – кто к нам придёт, кто цыган к себе пригласит? Это же разоренье сущее, всем хором по миру пойдём! А коли у тебя убыток большой, так ты цифирь назови, мы скинемся да заплатим тебе! И нам, и твоей милости ненакладно будет! Сколько взяла-то босячка эта?
– Десять тысяч, – машинально ответил Никита, и в глазах старого цыгана метнулся ужас. Он было недоверчиво наморщил лоб, но, тут же догадавшись, что Никита говорит правду, беззвучно охнул, схватился за голову и забормотал сквозь стиснутые зубы по-цыгански.
– Ай, лубны, билажявескири, хасиям, со ж тэ кэрас амэн акана, дэвла… Ай, да тэ мэрэс тукэ, бэнгэскри папуш…[16] – донеслось до Никиты.
– На кушь ла, пхурором[17], – хрипло сказал он, в упор глядя в расширившиеся от страха чёрные глаза напротив. – Мэ на джява кэ рая, совлахава[18].
– Ту романо чаво?![19] – с испугом выговорил цыган.
– Нат… Нет. Я не цыган. Я жил с ними. Но ты не бойся, в полицию я не пойду.
– Да зачем же ты ей такие деньги показал?! – взвился Акинфий. – Нешто ты дитё малое, нешто совсем пьян был?! Надо же понимание иметь! Что ж теперь с тобой-то, дураком, будет, деньга-то, поди, казённая?!
Никита молча кивнул, отвернулся к окну. Старик, шумно дыша и яростно скребя в затылке, снова принялся ходить по комнате из угла в угол.
– Говоришь, давно знаешь её? – процедил он сквозь зубы.
– Они табором стояли у нас в имении.
– А про мужа её знаешь?
– Нет. Мы расстались ещё до её замужества, и…
– То-то и оно!!! – снова взорвался Акинфий. – А мы знаем! Мужик у неё – конокрад такой, что свет ещё не родил! Все цыгане его знают! Катька эта за него чёрту душу продать готова и в огонь и в воду пойдёт, не задумается даже!
– И дети есть? – для чего-то спросил Никита. Ему страшно хотелось рассмеяться, и он чудовищным усилием давил это желание.
– Есть, а как же! Четверо, со свекровью её живут! А Яшка ейный, Катькин-то, сейчас в тюрьме сидит, так Катька затем и в хор пошла, чтоб денег ему на откупку сорвать! Думала, дура, здесь горы золотые на нас сыпятся! Ну, теперь, понятное дело, откупит его, за твои десять тыщ-то… За этакие деньги полиция и самого сатану, прости господи, на волю пустит, не то что Яшку…
– А где он сидит, здесь, в Серпухове? – спросил Никита. Старый цыган резко, будто споткнувшись, остановился, в упор взглянул на него. Не спеша достал из кармана платок, вытер вспотевший лоб и, тщательно убирая белый лоскут на место, сказал:
– Этого я тебе, не обессудь, не скажу. Не сердись. Десять тысяч – деньги большие, ты за них Катьку засудишь… и прав будешь… Но она, поганка, всё-таки наша. Цыганка, будь она неладна. Не могу я тебе сказать, не могу, прости.
– Я понимаю, – криво улыбнувшись, сказал Никита. Наступила тишина. Дождь за окном пошёл сильней, небо совсем потемнело, в комнате стало сумеречно. Закатов сидел на кровати ссутулившись, глядел в пол. Старый цыган, застыв у окна, пристально смотрел на него.
– Как будешь-то теперь, барин? – негромко спросил он. – Стреляться-то, спаси бог, не вздумаешь? А то знаю я вашего брата… Чуть чего не так, в карты продулся, али всё до гроша у цыган спустил, – сейчас в башку палить, а на что? Башка-то одна, отстрелишь – новая не отрастёт, а денег завсегда добыть можно, господь не оставит! У тебя хоть занять есть у кого?
– Нет.
– А имение? Родители? Доход-то имеется?
Никита даже рассмеялся, представив себе, как он просит у отца десять тысяч, чтобы погасить долг перед полком.
– Нет ни дохода, ни… родителей. – Он поднял глаза на старика и, продолжая улыбаться, пояснил: – Мне, видишь ли, теперь даже не на что вернуться в полк и заплатить за гостиницу, так что положение моё очень… занимательное.
– Ох ты, господи… – пробормотал старик, качая седой головой и глядя на Никиту со смесью сожаления и испуга. Тот неловко пожал плечами, отвернулся. В горле снова встал комок, и никак не получалось убрать с лица неуместную улыбку.
Старый цыган отошёл от окна. Вынув из-за пазухи несколько ассигнаций, положил их на стол, прижал коробкой с папиросами.
– Прими, барин, сделай милость. Тут и на гостиницу, и на проезд хватит. И помолчи ты, ради Христа! – рявкнул он, увидев, что Никита собирается протестовать. – Не хватало мне ещё за тебя грех на душу брать, коли ты убиться вздумаешь! Моя вина, что эту потаскуху в хор взял, не понимаю, думаешь?! Бери да глупостей, смотри, не делай, и так уж наворотил на десять тыщ! Езжай, начальству своему в ноги падай, всё на цыганку-воровку вали! Господь милостив, не оставит!
– Спасибо, Акинфий Фёдорович, – сдавленно сказал Никита. – Я не забуду.
