Сидней обладает способностью располагать к себе. Несколько дней назад рано утром к нам позвонили и попросили Сида. Я сказал, что он спит. Вскоре послышался стук в дверь.
Мальчишка лет тринадцати, смущенно переминаясь с ноги на ногу, попросил Сида. Я ответил, что тот еще не проснулся.
— Неужели спит? — удивился гость.
Когда минут через двадцать раздался новый стук, Сид вскочил, открыл глаза, спросил, не приходили ли к нему. Я ответил, что приходили. Он мгновенно вскочил и вышел. За дверью началось долгое совещание. После этого Сид вернулся и сказал:
— Папа, я хотел предупредить тебя, ты прости, что я это делаю поздно, но мы устроили на балконе нашей квартиры штаб полка. Там у нас штаб, надеюсь, ты мне позволишь?
— А кто начальник штаба? — поинтересовался я.
— Назначили меня.
— Но ведь все они старше тебя.
— Так уж случилось.
В Сиде признают командира и двенадцатилетние и четырнадцатилетние мальчишки. Он ровен с ними и, как я понимаю, справедлив. Быстр умом, решителен. Помнит зло, но и добро.
Видно, нелегко в наше время быть командиром даже детского полка. Эту должность приходится отстаивать. Судя по всему, в группе появилось несколько человек, желавших занять ее и считавших себя более достойными, чем Сид. Однако Сид уже хорошо знает свои права. Вернулся домой с расквашенным носом, я его не расспрашивал о стычке, но вскоре имел возможность убедиться в том, что его авторитет в мальчишечьей компании заметно возрос.
Он много читает. Больше всего любит книги о войне.
Однажды сказал:
— Папа, мне почему-то трудно читать.
— Может быть, устал?
— Нет, что-то с глазами.
Ингрид всполошилась, повела Сиднея к окулисту. Тот внимательно осмотрел его, попросил прочитать буквы на картонном листе, малыш с трудом различал знаки лишь третьего ряда.
— У вашего сына близорукость. Важно не дать ей развиться. Я выпишу очки, придите ко мне через три месяца.
Во время второго визита доктор выписал очки с тремя диоптриями. Это очень огорчило и меня, и Ингрид.
— Единственное утешение, — сказала она, — Сид никогда не станет военным».
Изучать английский язык Сидней начал с детского сада. Видимо, это был неплохой детский сад, раз его приняли сразу во второй класс гимназии. Она располагалась недалеко от города у подножия горы с множеством родничков. И была создана усилиями попечителя учебных заведений, последователя Жан-Жака Руссо, приверженца «воспитания на природе».
В самих школьных классах ученики проводили немного времени. Ботанику, зоологию, астрономию, географию постигали на природе. Их учили не только тому, что предусматривала строгая гимназическая программа, но и искусству ориентироваться по звездам, читать следы, водить машину. То была типично английская гимназия в колониальной стране, гимназия, которая должна была готовить к жизни «со всеми ее неожиданностями, сложностями и опасностями».
До Сингапура докатывались приглушенные слухи об анти-английских выступлениях в разных частях света, после каждого такого слуха само по себе усиливалось внимание к военной подготовке, длительнее становились походы.
От занятий в тире Сида освободили, но он увлекся джиу-джитсу и, быстро набирая силу и умение, начал побеждать товарищей, которые были старше и тяжелее его. Выходя на татами, жесткую соломенную подстилку, он снимал очки, окружающий его мир терял привычную четкость, и расплывались контуры противника, стоявшего в противоположном углу, но недостаток зрения восполнялся его прирожденной рефлекторностью… Не последнюю роль играло и честолюбивое желание показать, что он ничуть не хуже других.
Юрий Николаевич выписывал много газет и старался не пропустить и крохотной заметки о России. Чем взрослее становился Сид, тем больше понимал, что на расстоянии только обострилась любовь отца к родине.
Однажды Юрий Николаевич подвел сына к большой карте Советского Союза, висевшей на стене, и сказал:
— Посмотри, это твоя родина. Самая большая страна мира. В ней тучные нивы, обильные реки, а в земле много богатства. А на земле… В девятнадцатом веке ни одна другая страна не дала миру столько талантливых писателей, композиторов и художников. И при том… Россия была одним из самых бедных государств Европы. Все больше русских понимало необходимость перемен. Их называли революционерами, они боролись, зная, что впереди их ждут каторги и тюрьмы.
— Папа, почему в газетах так плохо пишут о России?
— Не всем нравится, что большевики отняли у капиталистов заводы и фабрики, а у помещиков землю.
— И взяли их себе?
— Нет, отдали народу. И начал работать он не на буржуев, а на себя. Все больше людей понимает правду русской революции. Горькую, тяжелую для тех, кто покинул родину, но правду. Я хочу, чтобы и ты понял ее. Любил Россию…
— Но в метрике написано, что я родился в Пенанге.
— Я расскажу тебе одну притчу. — Юрий Николаевич отложил газету. Закурил. Глубоко затянулся. — Случилась эта история давно… Очень давно. Мне рассказывал о ней дед, а ему — его дед… видишь, какая далекая. Но, знать, правдивая, раз сохранилась в памяти.
