— А ты чего руками размахался? Представь себе на минуту, что будет, если я дотронусь до тебя. — Парень загоготал, дыша винным перегаром. — За свои деньги где хочу, там и буду сидеть. — Демонстративно развалился в кресле, положив руку на спинку и обняв подругу за плечи. При этом он постарался заслонить рукой экран и от Николая.
— Убери руку, приятель, — все еще мирно попросил тот. На его слова не обратили внимания.
Николай почувствовал, как покидают его рассудительность и выдержка. Он знал, что сейчас сделает и скажет что-то такое, о чем, возможно, будет жалеть. Но перед ним сидел самодовольный, наглый тип. Кто-то должен был поставить его на место. Люди вокруг делали вид, что это их не касается. Они даже не обернулись, чтобы посмотреть, кто им мешает.
— Если ты не уберешь руку, приятель, сделаю тебе больно.
Детина повернулся:
— Сам или с помощью полицейского?
— Зачем же с помощью полицейского? Я могу это сделать сам.
— Если ты такой смелый, выйдем.
— Джимми, куда ты? Я тебя никуда не пущу. Если на каждого хулигана обращать внимание, — провизжала девушка, — кино вообще нельзя будет спокойно смотреть!
Николай прошептал на ухо Доре:
— Обо мне не беспокойся. Сиди тут и жди.
Он испытывал нечто похожее на то, что чувствовал, когда первый раз выходил на поединок дзюдо. Сердце билось чуть быстрее, чем обычно, и ладони стали слегка липкими.
Вихляющей неторопливой походкой подошел верзила. Вытер рот тыльной стороной руки, вынул из кармана жевательную резинку, положил в рот, надменно посмотрел на Николая и спросил:
— Знаешь, где больница, а где кладбище?
Не говоря ни слова, Николай схватил верзилу за отвороты пиджака, потянул на себя, упал на землю, правой ногой уперся в грудь неприятеля, сделал ловкий кувырок и, зажав между коленями его правую руку, повалил на спину. Тот взвыл от боли и прохрипел:
— Убью! Сейчас встану и убью!
— Попробуй, если тебе удастся. Лучше поступить по-другому. Сейчас вернемся в зал, и ты извинишься перед моей подругой. Ну как?
Детина молчал, и тогда Николай сильнее надавил на руку.
— Хорошо, пошли.
— Извинишься?
— Да.
Но едва они сделали несколько шагов, как верзила сбоку ударил Николая, повалил и начал бить ногой. Николай скорчился от боли, и тогда на помощь Джимму поспешили двое парней, стоявших неподалеку. Уже потом, много времени спустя, Николаю начало казаться, что они ждали этой драки. Но в ту минуту он ничего не чувствовал, кроме града ударов, обрушившихся на него, согнулся, сжался, закрыл лицо. И вдруг услышал спасительное русское:
— Господа, здесь трое на одного. — И сразу же несколько молодых людей набросились на неприятелей Николая, подхватили его под руку и повели к машине, вытирая платками лицо.
Кровь сочилась из носа, были разбиты губы, левый глаз плохо видел. Единственное, что сумел произнести Николай, это «Спасибо, братцы».
— Наш? Вот это да! Ну, о чем разговор!
Люди, говорившие друг с другом по-русски, аккуратно посадили Николая в «шевроле», стоявший неподалеку, и повезли его чуть ли не через весь город к знакомому доктору.
Еще по дороге Николай попросил одного из спутников вернуться за Дорой и проводить ее домой.
Николай позвонил матери и сказал, что задержался у новых знакомых, при этом вопросительно посмотрел на хозяина дома:
— Как назвать вас?
— Скажите, что вы в гостях у Шевцова Анисима Ефремовича, из Восточного института.
Когда Николай кончил говорить, Шевцов попросил у него телефонную трубку:
— Буду рад познакомиться с вами, госпожа Болдина. Мы тут умыкнули вашего сына. Знаете, маленькая русская компания, петербуржцы, встретили земляка. Вы, пожалуйста, не волнуйтесь, если Николай немного задержится. Очень благодарен, — И, переведя взгляд на Николая, сказал, демонстративно окая:
— Господа, я думаю, у нас будет хороший вечер. А сейчас прошу познакомиться…
Шевцову можно было дать на вид лет сорок пять — сорок семь. Его напряженное, словно натянутое лицо, глубоко лежащие блеклые глаза выдавали натуру холодную и замкнутую. Однако чувство благодарности, шевелившееся в душе Болдина, заставило его сделать скидку на внешность — разве не бывает она обманчивой?
— Я счастлив представить вам своего друга господина Грибова Григория Андреевича, — произнес Шевцов и будто через силу улыбнулся.
У Грибова были резко завернутые уши и крутой лоб. Выглядел он моложе Шевцова года на четыре. Протянул для знакомства левую руку, правая была перебинтована: именно его хук в челюсть свалил мулата с ног. И вообще большая сила чувствовалась во всей этой дородной, устойчивой фигуре.
— Теперь нам осталось познакомиться со Львом Львовичем Нестеренко, — заокал Шевцов. (Болдин отметил про себя: Нестеренко лет около сорока, самый высокий в этой компании, хотя, впрочем, можно было бы добавить: «Самый угрюмый и молчаливый».) — После чего мы сможем, завершив с официальной частью, или, как говорят дипломаты, с протоколом, перейти к более приятной половине вечера, не так ли? — подмигнул Грибову.
Тот открывал бутылки.
