Какой-то пьяненькій и точно юродивый господинъ, рябой, въ потертой плисовой поддевкѣ и въ очкахъ отвелъ меня въ сторонку, гдѣ была приготовлена закуска, и пропуская одну рюмочку за другой, сказалъ:
— Вы, я вижу, вновѣ. Не вѣрьте имъ, это они — зря! Я у нихъ который годъ въ услуженіи, и во-о (онъ указалъ рукой) какое мѣсто всякаго дрянца имъ пособиралъ въ деревняхъ. Они — господа расейскіе, только больше все по нѣмецкимъ книжкамъ обучались.
Разсмѣялся я этой выходкѣ, такъ она мѣтко очерчивала весь ихъ скитъ. Я даже выпилъ рюмку водки съ любителемъ спиртного въ поддевкѣ.
Возвращаясь домой, его сіятельство изволилъ разъяснить мнѣ: какіе-такіе есть въ Москвѣ славянофилы, при этомъ точно будто подсмѣивался намъ ними; но чувствовалось, что онъ ихъ побаивается и считаетъ гораздо покраснѣе, чѣмъ себя напримѣръ. Онъ у нихъ прималчивалъ и выказывалъ такую напряженность въ лицѣ, слушая мудрую бесѣду, что мнѣ его даже жалко стало.
Я только моталъ себѣ на усъ и никакихъ замѣчаній не дѣлалъ. Такъ же повелъ я себя и послѣ «засѣданія» въ другомъ, уже западническомъ домѣ, или правильнѣе — салонѣ. Тутъ хозяина я не замѣтилъ, а орудовала всѣмъ хозяйка, узколицая, смуглая, худая, нестарая дама, изъяснявшаяся одинаково свободно и по-русски, и по-французски. Она точно предсѣдательствовала въ какомъ-то комитетѣ; говорила со всѣмм присутствующими и словами, и глазами, и движеніями головы. Въ этотъ вечеръ всѣхъ занималъ пріѣзжій изъ Петербурга модный чиновникъ, очень чопорный и напряженный, большой должно быть мастеръ докладывать; изъ его доклада значилось, что тамъ, наверху, «все уже рѣшено». Много его не разспрашивали, что это «все»; но мужчины какъ будто были рады, не тому, что рѣшено, а тому, что наконецъ чѣмъ-нибудь да это кончится.
Въ сторонкѣ я и тутъ выслушалъ, но уже не характеристику хозяевъ, а разговоръ двухъ старушекъ. Одна разсказывала все о митрополитѣ: какъ онъ утромъ того дня «чувствовалъ себя прекрасно, а за чаемъ скушалъ цѣлыхъ полъ-просфиры».
Западническій домъ показалъ мнѣ то же, что и славянофильскій; но меня это ни мало не смутило. И тамъ, и тутъ, всѣ уже помирились съ фактомъ, и даже взапуски гонялись другъ съ другомъ, чтобы отличиться своей гуманностью и гражданской доблестью.
Графъ и на этотъ разъ не добился отъ меня никакихъ разсужденій. Я, кажется, ввелъ его этимъ самъ въ недоумѣніе. Вѣроятно онъ сообщилъ его женѣ.
Наканунѣ отъѣзда моего, графиня сама пригласила меня къ себѣ «въ гости», какъ она выразилась. Я ея не видалъ почти цѣлую недѣлю. Мнѣ и обѣдать не привелось дома. Я уѣзжалъ за разными закупками «въ городъ» и обѣдалъ гдѣ-нибудь въ трактирѣ, а то такъ просто «въ сундучномъ ряду» кое-чѣмъ: мозгами, ветчинкой или пирожками съ капустой и малиновымъ вареньемъ. Не скажу, чтобы я намѣренно избѣгалъ графини, но я пользовался всякимъ случаемъ пораньше уходить со двора. Мнѣ не хотѣлось провѣрять своихъ впечатлѣній. «Какова бы ни была эта барыня — мнѣ съ ней не дѣтей крестить,» — вотъ что я тогда рѣшилъ, ограждая не то свое самолюбіе, не то свою душевную свободу; можетъ быть, и то, и другое.
Графиня не стала мнѣ пенять моей дикостью. Она приняла меня съ такимъ дѣловымъ выраженіемъ лица, что я тотчасъ же подумалъ:
«Ну, рѣчь пойдетъ о хуторѣ».
Но я ошибся.
— Николай Иванычъ, начала она, слегка наморщивая брови, ваши симпатіи по крестьянскому дѣлу я знаю. Вы не фразеръ, и я охотно вамъ вѣрю.
Я поклонился.
— Графъ вамъ читалъ свои записки. Вы знаете теперь къ чему онъ расположенъ; но по-вашему этого мало — не такъ-ли?
Я опять молча кивнулъ головой.
— Вотъ вамъ — дѣло по душѣ. Графъ богатый помѣщикъ… Разумѣется, сдѣлается такъ, какъ хотятъ тамъ. (И она подняла руку вверхъ); но лучше, чтобы и здѣсь дѣлалось по-вашему…
— Но что-жь я могу, графиня, перебилъ я.
— Выслушайте меня. Если вы дѣйствительно хотите служить вашей идеѣ — я постараюсь поставить васъ въ такое положеніе, гдѣ вы будете правой рукой графа и благодѣтелемъ всѣхъ его крестьянъ. Угодно вамъ?
Я раскрылъ широко глаза.
— Что-жь вы на меня такъ смотрите? съ улыбкой окликнула она.
— Не знаю, что вамъ сказать, отозвался я съ гадкой усмѣшечкой; это такъ заманчиво, графиня, и такъ смѣло…
Я запнулся.
— Полноте, продолжала она, что это вы все какъ-то увертываетесь, Николай Иванычъ. Четыре недѣли вы прожили у насъ, и до сихъ поръ не хотите стать со мною на равную ногу. Это право… обидно… за eacsl
Графиня какъ будто покраснѣла; но краска не выступила на щекахъ; потому я узналъ, что она краснѣть не умѣетъ.
— Помилуйте, графиня, началъ-было я…
Но она, не слушала меня, встала, прошлась по комнатѣ и, ни къ кому не обращаясь, говорила:
— Для умнаго человѣка съ характеромъ все равно какая внѣшность у женщины: графиня она, или простая мужичка. Если то, что она говоритъ и предлагаетъ — хорошо, надо брать безъ всякихъ заднихъ мыслей; иначе это мелкое самолюбіе: какъ смѣетъ, дескать, русская барыня раздѣлять наши идеалы!
Все это было выговорено не гнѣвно, даже не запальчиво, но сильно, не то съ грустью, не то съ упрекомъ. Голосъ остался тотъ же, и ни одинъ нервъ въ лицѣ не дрогнулъ.
