Люба выезжала из Варшавы вечером. Вокзал, серое унылое здание из стекла и бетона, был построен так, что сквозняки гуляли по нему вдоль и поперек. Сейчас вокзал был почти пуст. Приходившие торопливо покупали билеты и тут же отправлялись на перрон. Встречавших было мало, и это было так не похоже на вечную сутолоку российских вокзалов, как будто живших своей тайной жизнью.
ПОМАШИ РУКОЙ ЗНАКОМОЙ ЗВЕЗДЕ
Люба выезжала из Варшавы вечером. Вокзал, серое унылое здание из стекла и бетона, был построен так, что сквозняки гуляли по нему вдоль и поперек. Сейчас вокзал был почти пуст. Приходившие торопливо покупали билеты и тут же отправлялись на перрон. Встречавших было мало, и это было так не похоже на вечную сутолоку российских вокзалов, как будто живших своей тайной жизнью.
Любе вспомнилась ночь, которую она провела с мужем здесь, на вокзале, два года тому назад. Был апрель, дни уже радовали солнышком, но ночи оставались по-прежнему холодными. Они хотели, выехав ночью, утром быть в Белоруссии, не опоздав при этом на брестское маршрутное такси, которое доставило бы их прямехонько до санатория. Но то, что казалось простым и логичным, сломалось при первом же столкновении с действительностью. Электричка, которая должна была отправляться в одиннадцать вечера, задерживалась. Муж суетился, несколько раз ходил узнавать, сколько же им еще ждать. Продрогнув в здании вокзала, они окончательно замерзли на перроне. Только через час им сообщили, что электрички не будет. Можно было возвратиться домой, но тогда через два-три часа сомнительного отдыха им надо было вернуться, так как первая утренняя электричка отправлялась около шести утра.
Они подумали и решили остаться, все-таки это было хоть и не очень приятное, но приключение. Они уселись в центре зала ожидания, но вскоре поняли свою ошибку - пластмассовые стулья буквально примерзали к телу. Тогда они пересели на деревянные, которые были поставлены так, что образовывали круг. Кроме них пассажиров, ожидающих утренних электричек, не было, но люди все подходили и подходили, вскоре их собралось уже не менее сорока.
Все они были, без сомнения, бездомными, и только по лицу и одежде можно было судить о степени их погружения в нынешнее состояние. Среди них были молодые и старые, некоторые с запекшейся кровью на разбитых лицах.. Вокзал жил: они подходили друг к другу, о чем-то совещались, куда-то выходили и возвращались вновь. Иногда мимо медленно проходили полицейские, вглядываясь в их лица, но ни к кому не приближались и не мешали передвижениям. И одни и другие знали, чего хотят.Люди- остаться под крышей, полицейские - тишины и порядка.
Часу в третьем ночи хождение почти прекратилось, люди стали засыпать, но спать разрешалось только сидя, и полицейские немедленно будили тех, кто пробовал улечься. Никто с ними не спорил, только один, принявший, видимо, на грудь больше, чем ему требовалось для правильной оценки происходящего, закричал, завозмущался, требуя покоя. Лица полицейских из добродушных тут же превратились в суровые: никто не смел оскорблять их при исполнениии. Они не заламывали бедолаге рук, не поигрывали дубинками, а просто вытеснили его в холодный мрак ночи. Остальные не обратили на это никакого внимания: каждый здесь сам скреб на свой хребет и расплачивался за это тоже сам.
Среди ночевавших на вокзале было три женщины. Две из них были поопрятнее третьей, и видно было , что они по мере возможности заботятся о своей внешности: волосы были подкрашены и аккуратно расчесаны, руки тоже чисты и без черных каемок под ногтями. Но это не могло обмануть никого: между ними и остальным миром уже пролегла невидимая пропасть. Женщины поужинали, достав продукты из сумок, а потом, подложив их под голову, заснули, свернувшись калачиком для тепла. Полицейские, проходя мимо, только посматривали на это явное нарушение правил, но не будили заснувших. Наверно, мудрыми были их мамы, сумевшие вложить в головы своих детей уважение к женщине, какой бы она ни была.
Уже к часу ночи Люба и ее муж замерзли настолько, что, открыв чемодан, натянули на себя все теплое, что имели. Сквозняки гуляли по вокзалу, ночь обещала быть бесконечной. Их присутствие здесь не осталось незамеченным: уже трое подходили и просили денег на еду. Муж покорно лез в карман за кошельком, но, когда подошел очередной проситель, отказал, проворчав, что на всех денег у него не хватит. Человек неожиданно легко засмеялся и отошел. Отказ не обидел его. Люди для него уже давно превратились в тех, кто давал деньги и кто не давал. И не факт, что одни были лучше, чем другие, могло быть и так, что он подошел со своей просьбой не в лучший момент их жизни. А уж о разных моментах жизни бездомный, наверно, знал побольше многих.
В начале шестого спящие люди зашевелились и стали потихоньку разбредаться: новый день требовал от них больших усилий для выживания, и они использовали каждый шанс. Вздохнув, Люба подумала, что можно быть счастливым и несчастным в любой стране.
