Я прикончила гренадин, и в ход пошли «Ле Принс Аббе» и «Саванна». Потом я сварила и съела макаронные ракушки и приняла адвил[56]. Встала, опустила шлагбаум, легла, снова встала, накормила Филиппа Туссена, подняла шлагбаум, опять легла.
Я благодарила людей на Гран-Рю за «искренние соболезнования». Отвечала на письма и открытки. Собрала в голубой альбом рисунки, подаренные одноклассниками Лео. Выбрала голубой цвет, словно она была не она, а мальчик, словно девочка Леонина никогда не жила на свете.
Я делала покупки в «Казино», бродила между полками с тележкой, стараясь не встретиться взглядом со Стефани. Я никогда не становилась в очередь к ее кассе, чтобы не видеть лица подруги, ее печали и отчаяния. Стефани горевала, но ни разу даже головой не покачала, пробивая бутылки, называла сумму, говорила «пожалуйста», я набирала пин-код и прощалась – «до завтра».
Стефани больше не предлагала мне «топовые» товары: «Я испробовала это на себе, милая!» Не нахваливала деликатное средство для мытья посуды, ароматный стиральный порошок, «отлично работающий даже в холодной воде, не говоря уж о 30°!». Не соблазняла потрясающим вкусом замороженного кускуса с овощами, магическими свойствами особой щетки для пола или масла с высоким содержанием «Омега-3». Зачем все это матери, потерявшей ребенка? Что она станет делать с купонами и новым товаром по сниженной цене? Ей продают виски, не глядя в глаза…
Выходя на улицу, я чувствовала, что Стефани смотрит мне вслед.
Нам пришлось иметь дело со страховщиками и адвокатами, мы узнали, что состоится суд над управляющими Нотр-Дам-де-Пре, заведение закроют навсегда, а нам – конечно же! – возместят ущерб.
Сколько стоит жизнь весом в семь с половиной лет?
Каждую ночь я слышала голос Лео –
Мне требовалось время. Не для того, чтобы стало лучше, этого не случится, но двигаться снова я начну.
Каждый год, на две недели, с 3 по 16 августа, профсоюз присылал нам замену, и Филипп Туссен, не желавший впадать вместе со мной в «патологический психоз», седлал мотоцикл и отправлялся к дружкам в Шарлевиль. Я ездила в Сормиу. Селия встречала меня на вокзале Сен-Шарль, отвозила в хижину и оставляла наедине с воспоминаниями. Время от времени она заезжала выпить кассиса и полюбоваться морем.
Праздник мертвых[57] я теперь отмечала в августе. Ныряла в бухте и ощущала присутствие ушедшей дочери.
Родители Анаис, Армель и Жан-Луи Коссен, ни разу не попытались связаться со мной, не звонили и не писали. Наверное, осуждали за то, что не захотела хоронить превратившихся в пепел детей.
Туссены-старшие регулярно бывали на кладбище и каждый раз брали с собой сына. Их я тоже ни разу не видела после смерти Леонины – по молчаливому соглашению они не заходили в дом.
Филипп Туссен не сломался благодаря гневу и надежде на возмещение ущерба. Он был одержим желанием наказать виновников пожара. Его уверяли, что никаких следов поджигателей не нашли, произошел несчастный случай, но он только сильнее ярился. Правда, не буянил. Филипп хотел денег. Золота – весом в прах нашей дочери.
Он изменился физически: черты лица стали жестче, волосы начали седеть.
Возвращаясь из Брансьон-ан-Шалона – родители высаживали его возле дома, – он ничего мне не говорил. Когда вставал утром, не произносил ни слова. Молчал, отправляясь прошвырнуться. Не издавал ни звука, вернувшись много часов спустя. За столом мы не разговаривали. Звуковой фон создавала только игровая приставка. Периодически раздававшиеся звонки жандармов или страховых адвокатов приводили его в ярость, он орал, грозился, требовал от них отчета.
Мы по-прежнему спали в одной постели, вот только я не спала. Меня мучили кошмары. Ночью Филипп прижимался ко мне, и я воображала, что это Леонина.
Раз или два он говорил: «Заведем еще одного малыша…» – и я отвечала «да, конечно», но принимала противозачаточные таблетки вместе с антидепрессантами и анксиолитиками[58]. Мое чрево умерло, и я ни за что не стану вынашивать живое в погибшем. Лео забрала с собой возможность рождения брата или сестры.
После смерти нашего ребенка я могла уйти, оставить Филиппа Туссена. Не хватило ни сил, ни смелости. Он был моей единственной семьей, живя рядом с ним, я оставалась с Леониной, в его чертах видела ее личико. Я проходила мимо двери в детскую – и касалась вселенной Лео, следа, оставленного моей малышкой на земле. Я до конца дней останусь
