Поменяй воду цветам полностью

Комната № 1 загорелась, когда под воздействием жара лопнули и разлетелись стекла, обеспечив доступ воздуха. Некоторый объем отравляющих газов вырвался наружу. Другие комнаты (все двери были закрыты) первого этажа не пострадали.

Воспитательница (Люси Лендон), занимавшая комнату, ближайшую к комнате четырех жертв, сразу же эвакуировала обитательниц двух комнат первого этажа, где спали восемь детей (они не пострадали).

В комнату № 1 Люси Лендон попасть не смогла.

Удостоверившись, что все обитатели второго этажа (двенадцать детей и пятеро взрослых) целы и невредимы, Люси Лендон вызвала пожарных.

Дозвониться до них оказалось труднее, чем обычно: они обеспечивали безопасность публики в Клейете, в десяти километрах от замка, где в тот вечер устраивали фейерверк.

Ален Фонтанель и Сван Летелье еще раз попытались проникнуть в комнату № 1, но им это не удалось. Температура и высота пламени оказались непреодолимым препятствием.

Между звонком Люси Лендон и приездом пожарных прошло двадцать пять минут. Вызов был сделан в 23.25, пожарные появились в 23.50.

Бо́льшая часть левого крыла была поглощена пламенем.

Чтобы потушить огонь, понадобилось три часа.

Учитывая детский возраст жертв и степень кальцинации тел, идентификацию по зубам провести не удалось.

Вот что установило следствие.

Эти сведения содержались в отчете жандармерии, составленном для Генерального прокурора.

Их же огласили на суде, где я не была и потому удовольствовалась пересказом Филиппа Туссена.

Газеты опубликовали отчеты (я их не читала) о процессе, повторив заключения экспертов.

Точные слова, сухие формулировки. «Ни драм, ни слез, этих жалких нелепых орудий, ведь есть несчастья, которые оплакивают молча, в глубине души»[69].

Эдит Кроквьей получила два года тюрьмы (первый – без права на условно-досрочное освобождение) за то, что доступ в кухонные помещения оказался таким легким, а покрытия полов, стен и потолков Нотр-Дам-де-Пре обветшали. Открытым текстом никто не утверждал, что в пожаре виноваты дети. Никто не решится обвинить жертв семи, восьми и девяти лет от роду, но мягкий приговор можно объяснить только этим.

Прочитав отчеты экспертов, я сразу заметила несоответствие: Леонина не пила молоко, она его ненавидела, ее рвало даже от одного глотка.

Я смотрю на разноцветных рыб в огромном, во всю стену, аквариуме, закрывающем целую стену китайского ресторана «Феникс», и думаю о бухте в Сормиу. О солнце и красоте, которую оно освещает.

– Вы часто купаетесь у себя в Марселе?

– В детстве купался.

Жюльен Сёль доливает мне вина.

– «Отель дю Пассаж», «голубой» номер, вино, паста, любовь с Габриэлем Прюданом… обо всем этом написано в дневнике вашей матери?

– Да.

Он достает из внутреннего кармана блокнот в твердой обложке темно-синего цвета, напоминающий книгу «Поля славы»[70], получившую в 1990-м Гонкуровскую премию, ее мне подарила Селия.

– Я принес его вам. Вложил цветные листочки между страницами, которые касаются вас.

– Меня?

– Мама пишет о вас в дневнике. Она много раз видела вас на кладбище.

Я наугад открываю страницу, пробегаю взглядом написанные синими чернилами строчки.

– Оставьте у себя. Отдадите, когда прочтете, – говорит комиссар.

Я убираю блокнот в сумку.

– Обещаю бережно с ним обращаться… Что вы почувствовали, открыв для себя другую жизнь матери?

– Мне казалось, что я читаю историю незнакомки. И потом, мой отец умер много лет назад. Срок давности истек, как говорится.

– Вас не огорчает, что родители не будут покоиться рядом?

– Сначала на душе скребло, но теперь все в порядке, ведь, не случись все так, как случилось, я бы никогда не познакомился с вами.

– Повторяю: я не уверена, что мы знакомы, просто встретились, не более того.