— В синагогу не пошел, один молился? Ты прямо как великий праведник, глава поколения…
— Глава поколения? Да нет, что ты…
— В чем же дело тогда?
Йойхенен не ответил.
— Ладно, Йойхенен! — реб Шимен заговорил другим тоном. — У меня к тебе важный разговор.
— Дядя, садись, пожалуйста.
— Некогда мне рассиживаться. Может, и зря я это затеял, но чего скрывать?.. Говорят, ты хочешь стать ребе! — выпалил реб Шимен и сам удивился своим словам.
Йойхенен поднял глаза.
— Нет, дядя, это не так.
— Хочешь, чтобы тебя упрашивали! — Голос реб Шимена вдруг захрипел, как у простолюдина.
— Нет, дядя. Уговоры не помогли бы. Лучше бы дед был здоров, а через сто лет дядя занял бы его место…
— Что ж, я тоже так считаю. Говорят, однако, что ты пошел по пути Авессалома, о царстве мечтаешь.
— Да нет же!
— А то могу тебе уступить! — От собственных слов реб Шимен становился все злее. — Почему бы нет? Вот только ненавижу, когда исподтишка яму копают. Авессалом говорил открыто…
— Дядя, это неправда.
— А если неправда, дай слово!
— Зачем? Это ни к чему.
— Подпиши!
— Что подписать?
— Вот это!
Реб Шимен вытащил из кармана листок бумаги. Йойхенен прочитал:
С помощью Всевышнего.
Число… месяц… год…
Я, Йойхенен, сын раввина Цудека, благословенной памяти, обещаю, что после кончины моего деда, святого праведника, нашего господина, учителя и наставника, не стану ребе ни в Маршинове, ни в каком-либо другом городе, даже если меня будут об этом просить, поскольку место ребе по праву должно принадлежать моему дяде реб Шимену. Он же, со своей стороны, обязуется содержать и обеспечивать всем необходимым меня и мою семью на протяжении всей своей жизни.
— Если и правда не хочешь быть ребе, подписывай! — приказал реб Шимен.
— Хорошо.
— Вот перо.
Реб Шимен смотрел, как Йойхенен, насупившись, обмакивает перо в чернильницу, вытирает с него лишние чернила о ермолку, чтобы не поставить кляксу, и выводит: «Йойхенен, сын святого реб Цудека, благословенной памяти». Подписавшись, он положил перо.
— Спасибо.
— Садись, дядя.
— И ты присядь.
Йойхенен опустился на стул. Реб Шимен придвинул к себе расписку.
— Прости, что я тебя подозревал, — виновато сказал реб Шимен. — Совсем перестал верить людям в последнее время.
— Ничего, дядя.
— Ты ведь еще молодой, и у тебя тесть богатый. А я тут костьми ложился. К тому же я старший сын. Это был бы позор для меня.
— Да, дядя, я понимаю.
— Вот я и не сдержался. Но я тебе обещаю, у тебя будет все, что пожелаешь. Сможешь учить Тору, сколько душе угодно. И потом, я тоже не вечен. А из моего Дувидла, боюсь, ребе не выйдет.
— Дай Бог тебе здоровья, дядя, живи до ста двадцати лет.
— Спасибо, Йойхенен. Ты действительно праведник…
— Мне до праведника далеко.
Реб Шимен спрятал в карман листок бумаги.
— Ладно, не буду тебе мешать. И пусть это останется между нами. Не говори никому, даже матери.
— Хорошо, не скажу.
— Вот и отлично.
Выйдя из комнаты, реб Шимен долго стоял в коридоре. Ему стало стыдно. В последнее время он не высыпался, был зол на весь свет. Йойхенена он готов был на куски порвать. Как глупо! Ведь Йойхенен, похоже, и правда не хочет быть ребе. Подписал, глазом не моргнув. «Он праведник, праведник, — думал реб Шимен. — Он такой же, как его отец, реб Цудекл, царство ему небесное. А во мне течет подлая кровь. С материнской стороны… мама была простого происхождения…» Вдруг ему захотелось вернуться и положить расписку Йойхенену на стол или разорвать ее на мелкие кусочки. Но он удержался. Не надо, зачем делать глупости? Лучше держать его в руках. А Йойхенен никому не скажет. Реб Шимен спустился по лестнице. С тех пор как слег отец, у него часто болело сердце. Сейчас отпустило, но лицо горело, как от пощечины. «А здесь я ему остаться не дам, — сказал себе реб Шимен. — Пусть идет себе с Богом куда хочет. Никто не сможет коснуться того, что предназначено его ближнему…[117]»
Он потеребил бороду. Что поделаешь? Бывает, приходится действовать силой!..
