— Понятно, пан, чего ж тут непонятного? Двоша, принеси ведро воды, я за хлебом присмотрю. Мы тут, пан, всех принимаем, тем ведь и живем. Но знать мы должны. Жандармы приходят, обо всех выспрашивают. До восстания иначе было, а теперь строго. Что ж мы, виноваты?
— У меня паспорт есть и все, что надо. Мне жандармов бояться нечего.
— Вот и хорошо. Пусть пан помещик не сердится. Мы люди маленькие, закон есть закон. А мы всем угодить стараемся. Двоша, неси воду!
— Подожди минуту, не горит.
— Где наша комната? — спросил Люциан.
— Вот здесь, за занавеской. Только прибрать надо. Сейчас гостей мало, так мы туда кур пустили. Двоша, убери!
Двоша оперлась подбородком на черенок лопаты.
— Мне что, разорваться?
— Я же сказала, присмотрю за хлебом.
— А если пригорит? Ничего, подождут немного.
— Что они там бормочут? — спросил Люциан Мирьям-Либу. Она не ответила. Он принялся шагать туда-сюда.
— Есть тут отхожее место?
— Да, пан помещик. Во дворе.
Люциан вышел. Мирьям-Либа осталась стоять посреди комнаты. Хозяйка приблизилась и пристально посмотрела из-под платка.
— Знакомое лицо. Могу поклясться, где-то я пани видела.
Мирьям-Либа побледнела.
— Где?
— Не знаю, пани помещица. Я же столько людей вижу, попробуй запомни, где кого повстречала. Но глаз у меня хороший, если раз чье-нибудь лицо примечу, то уже никогда не забуду.
И вдруг придвинулась и тихо сказала по-еврейски:
— А ты ведь еврейка, милая…
К дому подъехала кибитка. Дверь распахнулась, и вошли трое евреев в меховых шапках. За ними вошел возчик с кнутом. Один, в хорьковой шубе, невысокий и широкоплечий, с полным лицом и светло-рыжей бородой веером, в одной руке держал посох, в другой корзину и словно приплясывал на ходу. Он ударил посохом о пол и хрипло выкрикнул:
— С Пуримом вас, евреи! Водки нам!
Высокий парень в длинном кафтане нес две сумки. У него была бородка клинышком и пейсы до плеч. Он улыбался хитрой улыбкой человека, который слегка выпил в компании совершенно пьяных. Третий был тщедушный, низенький, в ватном кафтане и облезлой шапке, все время сползавшей на глаза. Бороды у него не было, только длинные пейсы. Он держал в руках деревянный ящик и книгу. Возчик в овчинной шапке и безрукавке отряхивал снег с сапог.
— С Пуримом! С праздником! — снова выкрикнул толстый хасид.
— С праздником, — откликнулась хозяйка. — Шушан-Пурим[74] сегодня…
— Пурим есть Пурим. Если Пурим в Шушане, значит, и в Ольшанове тоже. Водки хотим!
— Будет вам водка. За деньги все, что угодно, хоть луну с неба.
— Водки, да покрепче, чтоб нутро обжигала. И закусить.
— Варшавским поездом едете?
— Пока что мы здесь, а не в поезде.
— Только закусить или умыться тоже?
— И закусить, и руки омыть перед трапезой. Пурим — не пост. Есфирь уже попостилась за нас, не так ли, евреи? Она была царица, вот и постилась, а мы принцы, поэтому желаем гусиную ножку!
Еврей, который хлебал борщ, оторвался от книги, посмотрел поверх очков и кашлянул. Тот, что считал деньги, даже не взглянул на вошедших. Женщина вынула из печи последний каравай.
— Двоша, подай им водки. Я пойду приберу.
Трое в меховых шапках сели за стол. Багаж они положили на пол посреди комнаты. Немного посидели, перемигиваясь и барабаня пальцами. Опять заговорил старший:
— Что ж мы приуныли? А возможно, шестнадцатого!
— А возможно, семнадцатого!
Толстый хасид запел, молодые подтянули. Все трое притопывали ногами в такт, улыбались пьяноватыми улыбками и пощелкивали пальцами. Вошел Люциан.
— Что за синагога?
— Может, пан сядет, — ответила хозяйка. — Люди ничего плохого не делают. Веселятся, поют.
— С чего это они веселятся?
— Веселимся, пан помещик, потому что сегодня праздник и есть Бог на свете, — сказал старший хасид. Он говорил по-польски, как деревенский мужик. — Бог повсюду: в Ольшанове, в Замостье, в Варшаве, в Скаршове. Бог везде, вот и надо веселиться и радоваться. А чтоб было весело, надо выпить!
— Как там наша комната?
— Подожди, пан помещик, сейчас порядок наведу. Что господа будут есть?
— Чего ты хочешь, любимая?
Мирьям-Либа так и стояла посреди помещения, возле багажа хасидов.
— Я? Я не голодна.
— Любимая, надо поесть. Водка найдется?
— Целая бочка.
— Пожалуй, выпью немного. А вы, евреи, не орите во всю глотку. Если Бог здесь, то Он, наверно, не глухой. Когда тихо говорят, тоже слышит.
— Твоя правда, пан помещик, однако надо радоваться. Кто радуется, тот не грешит. Все грехи от уныния.
Люциан усадил Мирьям-Либу за дальний конец стола, в углу. Удивленно посмотрел: почему она такая бледная? Кто-нибудь ее обидел? Он боялся спросить, ведь если так, ему придется затеять драку, а с заряженным пистолетом в кармане надо сдерживаться. Хасиды уже не пели, но переговаривались, все время повторяя: «А возможно, шестнадцатого, а возможно, семнадцатого!»[75] и смеялись. Еврей в очках повернул голову.
— Хасиды?
— Они самые. А вы? Миснагед?
— Еврей.
— А мы, по-вашему, гои?
— С каких это пор Шушан-Пурим стал праздником? И что вы всё про шестнадцатое да семнадцатое? Сказано же в Геморе: а возможно, шестнадцатого. Там это только предположение, а у вас праздник.
