— Зачем? Раз уж проснулась, теперь несколько часов уснуть не смогу. Может, чайник тебе поставить?
— Нет, спасибо.
— Если ты меня разлюбил или мои дети тебе мешают, говори прямо. Я ко всему готова. Наверно, поэтому на меня беды и сыплются.
— Ольга, что ты болтаешь? Я люблю тебя. Просто не спится.
— Что это за книга? Сидишь, бормочешь, как мой дедушка Берл. Он тоже среди ночи просыпался и начинал вот так бормотать. Бабушка всегда ругалась.
— Так ведь я как раз из таких родом.
— А я, по-твоему, из каких? Но обратной дороги нет. Человек всегда идет вперед. Что ты собираешься сделать? Разрушить все, что мы потом и кровью выстроили?
— Ты хотя бы христианка, а я ни христианин, ни еврей. Вишу в воздухе. Стефана Ламу застрелили. Помнишь такого? Это моей сестры… отец ее ребенка.
— Кто застрелил?
— Не знаю, кто-то из них.
— А ты-то здесь при чем? Я почувствовала, что тебя что-то гнетет.
— При том, что живу так же, как они. Такая же пустота. Еще чуть-чуть, и тоже возьму револьвер да застрелю кого-нибудь.
— Пока что стреляют они, а не ты.
— А что сможет меня удержать? Забочусь только о теле, а не о душе. Светская жизнь — это убийства, разврат и подлость.
— Да брось. А чего бы ты хотел? Монахом стать, отшельником?
— Любую книгу возьмешь — там воспевается убийство, во имя какой-нибудь идеи или просто так. В театр пойдешь — то же самое. Войны, революции, дуэли. В лучшем случае — комедии о рогоносцах. А пациенты, думаешь, о чем говорят? Каждый день этим ядом дышу.
— Знаешь, не понимаю я тебя. Никто не заставляет об убийствах читать. Не нравится тебе театр, буду одна ходить или с Наташей. Ничего не поделаешь, жизнь полна мерзостей.
— Мой отец был от них далек.
— Ну и переезжай на Крохмальную. Стань там раввином!..
— Любимый, я тебя не понимаю. О чем ты? Мы оба столько работаем. Не думай, что мне легко. От твоей Зины помощи не дождешься, я бы сказала, она больше мешает. Миша — тоже трудный ребенок. Я всегда должна быть начеку. Расходы у нас были бы больше раза в два, если бы я на всем не экономила, каждую копейку не считала. Слава Богу, у нас хорошая квартира, мебель. У тебя прекрасный кабинет. С тех пор как мы съехались, ты стал известным врачом. Чего ж ты хочешь? Все разрушить и стать религиозным фанатиком? Ты уверен, что Богу это надо?
— Не хочу я ничего разрушать, и ни в чем я не уверен. До сих пор я молчал. Встал, потому что не спалось. Но раз уж ты начала расспрашивать, скажу: сейчас я переживаю ужасный кризис.
— Какой кризис? Может, ты просто устал? Есть у меня один план, потом расскажу.
— Что за план, при чем тут твои планы? Ты родилась в более или менее светской семье, тебе дома никакой религии не навязывали. А мне ее прививали с детства. Я знаю, что ничего нового не открыл. Не думай, что я себе что-то внушил или страдаю манией величия. Скорее наоборот. Ты не представляешь, как я опустился в собственных глазах. Я с детства искал духовную опору. В пять лет задавал те же вопросы, что мне сейчас покоя не дают. А в девять, не поверишь, пытался каббалой заниматься. Это такое мистическое учение. У нас в доме ни одной светской книги не было. Знания по крупицам собирал, находил книжки, читал украдкой. В играх я никому не уступал, лучше всех мальчишек бегал, прыгал, по деревьям лазил. Но даже когда на дерево или на крышу забирался, все время размышлял, что мир собой представляет, откуда он взялся. Кто его создал, из чего? Когда стал готовиться на медицинский, увидел, что уже лет шесть-семь интересуюсь теми же вопросами, что Зенон, Аристотель или Декарт. Это не к тому, что я такой способный. Многие дети о том же спрашивают, для этого гением быть не надо. Но я всегда надеялся, что когда-нибудь смогу учиться и найду ответы, и в шесть лет, и в шестнадцать, и в двадцать шесть.
Ольга поставила поближе табуретку, села.
— Ну, теперь у тебя есть все книги. Был бы в них ответ, ты бы его уже нашел. Но его нет. И где ты собираешься его искать? Опять в синагоге?
— Его нет, Ольга. Но это еще не всё.
— А что еще? Если наука не может ответить, то кто сможет? Еврейский молитвенник, которому триста лет?
— Ольга, не пугайся. Ничего ужасного я делать не собираюсь. Помню, что на мне большая ответственность, ты и дети. Но раз ты спрашиваешь, хочу, чтоб ты знала: я разочаровался в жизни, которую я веду.
— В чем разочаровался? Что такого ты делаешь? В казино играешь, с шансонетками танцуешь? Работаешь, читаешь, отдыхаешь два часа в сутки. Это грех? Ты не обязан содержать меня и моих детей, но о своих ты должен заботиться.
