На вокзале Азриэл взял дрожки. Когда он уезжал из Варшавы, сияло солнце, а теперь наступила осень. Над городом висел туман, на лицо Азриэла падали редкие дождевые капли. Дождь то начинал накрапывать, то переставал, казалось, его мучило то же, что Азриэла: он никак не мог решиться. Закрыв глаза, Азриэл пытался размышлять. Ему пришло в голову, что самое трудное для человека — это принимать решения. Не в мелочах, конечно, но в чем-то важном. Такая нерешительность — симптом неврастении, а нередко — начало сумасшествия. Фактически душевные болезни — это и есть неспособность выбирать. И лечить их нужно не гипнотизмом (который отрицает свободу воли), а упражнениями в выборе. Каждый осуществленный план — ступень к выздоровлению. Каждый поступок, если он продиктован не рутиной, а решением, это уже частичка здоровой жизни. Может, потому-то человек и берет на себя столько обязанностей. Азриэл стал фантазировать о психиатрической клинике, которую он создаст. Там пациенты будут разрабатывать для себя программы, а врачи только оценивать результаты и подбадривать больных, подталкивать их к новым успехам. Потом исследования покажут, что выбором можно лечить и физические заболевания. Если тело и дух — две стороны одной медали, то почему тело не может выбирать между здоровьем и болезнью? Да, Спиноза не верил в свободу воли, ну и что из того? Свобода воли как третий божественный атрибут обогатила бы пантеистическую идею, оживила природу. Все хочет, все выбирает, каждый атом обладает злым и добрым началом… Земля вращается вокруг Солнца не потому, что не может иначе, а потому, что хочет. Но это не слепая воля Шопенгауэра, о таком желании говорит каббала… Дрожки остановились около дома. Азриэл расплатился и поднялся по лестнице. Ему казалось, он здесь чужой. Неприятное чувство… Увидел на двери латунную табличку со своим именем. Значит, все-таки он здесь хозяин, по крайней мере, так написано. Позвонил, раздались шаги. «Нельзя быть таким нервным! — сказал он себе. — Я все решил и поступлю как свободный человек!» Дверь открылась. Перед ним стояла Ольга, темноволосая, стройная, в черном платье. Она сменила прическу. Ольга смотрела на него удивленно, с насмешкой, будто уже не ждала.
— Это ты?
— А что, не узнала?
— Ну, проходи.
Азриэл вошел в коридор, поставил сумку.
— А Миша где?
— У ребе остался.
— Понятно…
Он заглянул в кабинет, будто проверить, не занял ли уже кто-то его место… Вошел в гостиную, повесил шляпу на статуэтку ангела. Азриэл словно не мог поверить, что это его дом и он может делать тут что хочет. Ольга вошла следом.
— Когда ты приехал? Даже меня не поцеловал…
— Ты в последний раз так со мной разговаривала, что я думал, все кончено.
— Как я разговаривала? Пациенты приходят, а я не знаю, что им ответить. О тебе вся Варшава говорит.
— Да и пускай себе.
— Как же ты ребенка одного там оставил?
— Почему это одного? Жена ребе — его родная тетка. У него там родни больше, чем здесь.
— Ну конечно. Я же ему никто. Не важно, что растила его, на руках носила… Что он там будет делать? Хасидом станет?
— В хедер будет ходить.
— Знаешь, ты прав. Мне возразить нечего.
Говоря с Азриэлом, Ольга возилась с увядшим, готовым опасть листком фикуса, будто пыталась закрепить его на ветке, и улыбалась с любопытством и смущением, как близкий человек, который вдруг стал чужим. Посмотрела на Азриэла искоса.
— Почему пиджак не снимаешь?
Он сел, откинул голову на спинку дивана. От отчаяния ему стало весело.
— Эх, Ольга, плохо дело! — сказал он игривым тоном.
— Что плохо, дорогой?
— Все. Хотел стать евреем, да по дому затосковал. Третьим классом ехал, наблюдал одну антисемитскую сцену. До чего ж нас ненавидят!
— А кого любят? Зачем третьим классом поехал?
— С хасидами.
— Если будешь с ними якшаться, все время будешь такие сцены наблюдать.
— Таких, как мы, еще больше не любят. Ты сама-то как?
— Пока жива. А ты, наверно, думал, повесилась?
— Боже упаси! Что ты болтаешь?
— Даже не написал.
— Письмо ненамного раньше пришло бы, чем я приехал.
— Но ведь… Надеюсь, ты окончательно решил, как поступить. Если хочешь остаться врачом, нельзя так обращаться с пациентами. Ты не единственный врач в Варшаве.
— Знаю, знаю.
— И, как это говорят по-еврейски, не один мужчина на всю Москву.
Азриэл насторожился.
— Ты это к чему? Тебе что, предложение сделали?
Ольга выпустила из пальцев пожухлый листок фикуса.
— Да.
— Кто?
Она посмотрела на Азриэла, склонив голову набок.
— Доктор Иванов, полковник. Я тебе рассказывала.
— Ага.
— Он мне тут визит нанес.
Азриэл побагровел от ревности и стыда.
— Значит, любовь с первого взгляда?
— Оставь свой сарказм. В меня еще вполне можно влюбиться.
— И как же он узнал, что ты свободна? — Последнее слово Азриэл сказал по-немецки.
— Я сама ему рассказала. Обо всех твоих фокусах.
— Значит, можно тебя поздравить?
Ольга вспыхнула.
— Покамест не с чем поздравлять. Я все еще люблю тебя, а не его, я ему прямо сказала. Но тебе тоже прямо говорю: долго так продолжаться не может. Я уйду от тебя, хотя я тебя люблю. Так тоже бывает.
— Да, слышал.
— Не собираюсь становиться жертвой твоих выходок.
