— Нет, Кулак. Неохота мне все легкие за решеткой выхаркать.
— Что делать будешь?
— Уеду.
— Куда? А жить на что?
— Найдем чем заняться.
— И чем же? Кому ты нужен? У тебя ручки нежные, ничего не умеешь. Куда ты ехать собрался, к черту на рога?
— На Корсику или на Сицилию. А может, и в Калифорнию.
— И что там?
— Землю купим и дом.
— Зачем тебе земля? Носом, что ли, пахать ее будешь?
— Там апельсины растут. Пахать не надо. Если есть сотни две деревьев, только собирай урожай да продавай. На жизнь хватит.
— Ну да, ну да… Размечтался ты, братишка. Кто тебя там ждет? Ехали в Америку на пароходе триста поляков, из них тридцать один по дороге помер. В газетах писали. В еде черви завелись. Их даже не похоронили по-христиански. В воду побросали рыбам на корм.
— Какая разница, кто тебя после смерти жрать будет, черви или рыбы?
— А тех, кто доехал, отправляют уголек копать. Бывает, обвал в шахте, или от газа задыхаются. Я хоть и неграмотный, знаю, что к чему. Там сейчас кризис, вот так это называется.
— Все лучше, чем гнить тут.
Кулак задумался.
— А мне, по-твоему, хорошо? Каждый день — как год. Судья в помиловании отказал. Ему-то говорить легко, а попробовал бы он сам посидеть. Особенно в такую жару. Эх, на речку бы сейчас, искупаться. Я и саженками плавать умею, и по-лягушачьи, и на спине, и как хочешь. Или пива бы пару кружек. Собачья жизнь! Лежишь на нарах, а в голову всякие мысли лезут. Слушай, шляхтич, спросить тебя хочу.
— Что?
— Ты в Бога веришь?
— Абсолютно не верю.
— А кто ж тогда этот чертов мир создал?
У стены трое заключенных играли в очко. Колода была крапленая. Денег у парней не было, и они играли в долг, ставили на кон то, что заработают, когда выйдут на свободу. Один умело перетасовал засаленные карты, развернул их веером, потом дал другому снять и раздал ловко, как фокусник. Войцех вполглаза следил за игрой и подсказывал, когда пасовать, но вскоре ему это надоело, он сплюнул и повернулся к Люциану.
— Эй ты, маменькин сынок!
Люциан не ответил.
— Слышь, паныч хренов!
Люциан молчал.
— Тебе говорю, философ сраный!
Люциан приподнял голову.
— Чего надо?
— Я вот тебя спросил: кто этот вшивый мир создал?
— Никто.
— Но кто-то же должен был его создать?
— Кто, например?
— Ну, скажем, Бог.
— А кто тогда Бога создал?
— Да, верно. Выходит, все само собой появилось. А все-таки, откуда взялось небо, птички и все остальное говно? А душа как же? Ее тоже нет?
— Тоже нет.
— А тогда чем человек лучше быка? Почему человека нельзя убить?
— Он лучше тем, что у быков нет полицейских, судов, прокуроров. Одного быка режут, а другие спокойно стоят и едят траву. А люди, если одного убить, сразу всполошатся. Разве что войну начать, тогда можно резать друг друга, как свиней. Как, например, генерал Скобелев татар.
— Хорошо сказал. Ну а твои помещики мало, что ли, мужиков до смерти запороли? А убийцы — мы. Слушай, что бы ты сделал, если бы у тебя была такая микстурка: выпил и стал самым сильным человеком на свете?
— А что я должен сделать?
— Отомстил бы?
— Кому? Нет. Я бы только кацапов прогнал и в Польше порядок навел.
— Сколько баб взял бы себе?
— Сколько смог бы.
— Ты веришь, что у еврейского царя Соломона была тысяча жен?
— Вполне возможно.
— А зачем? Мне бы двенадцати хватило. Чтобы каждый месяц новая. Помещичьих дочек взял бы, самых красивых. Полек, француженок, русских парочку. Дочку генерал-губернатора взял бы. Его жена орала бы, а я бы ей по морде, потом связал бы их, и пусть лежат и смотрят, что я с их дочкой делаю.
— Ну, ты и скотина!
— А ты бы что сделал?
— На острове поселился бы.
— На острове? Один?
— С двумя негритянками.
— Почему с негритянками?
— С рабынями.
— Чем тебе белые не подходят?
— Не люблю людей.
— А черные что, не люди?
— Наполовину обезьяны.
— Странный ты, граф, странный. Что ж тебя гнетет, а?
— Скучно мне.
— Всегда?
— Всегда.
— И дворника со скуки убил?
— Выходит, так.
— Неужели не можешь себе какую забаву найти, чтобы развеселиться?
— Боюсь, что нет.
— Ты любил когда-нибудь?
— Женщину? Нет. За что любить кусок мяса с глазами? Каждая только о себе думает.
— Ну а ты о себе не думаешь?
— Я себя ненавижу.
— Да, ты настоящий граф. Жил один помещик в Полесье, и все ему опротивело. Было у него имение — в карты проиграл, была жена, красивая, как Мадонна, — он ее продал, а деньги пропил. А когда остался без гроша, заперся в амбаре и поджег его изнутри. Мужики попытались его спасти, так он в них из пистолета стал стрелять, никто и подойти не смог. Так и сгорел.
— Ненавижу огонь.
— А воду любишь?
— Да, в море бы прыгнул. Сперва напился бы допьяна, потом привязал бы камень на шею, и бултых!
— До моря, граф, далеко.
— Не очень.
— А что ты так помереть хочешь? Моя бабушка, царство ей небесное, говорила: могила не убежит. Вот лежу я здесь, и тоска берет, но могу с тобой поболтать. В карцере уж на что паскудно, но и там можно хоть языком пощелкать. Хочешь выстрел услышать? Чок!.. Четыре года — это немало, но свобода ближе с каждым днем.
— И смерть тоже.
— Эх, что-то ты совсем невеселый. Может, все-таки есть Бог?
— А если и есть, то что?
