— Но ты же знаешь, что лучше молиться с миньяном?[50]
Хаим-Алтер опустил глаза.
— Не бойся меня. Я тоже ребенком был, как ты. И тоже пейсы носил.
— Слышишь, господин доктор с тобой говорит? Расскажи ему все. Он добрый.
— Что рассказать?
— Тебя кто-нибудь обидел? Побил тебя, напугал?
— Н-нет.
— Тебе не нравится с мальчишками играть?
— Нет.
— Ну, скажи почему.
Хаим-Алтер поднял большие печальные глаза. Азриэл подумал, что у него очень длинные ресницы, как у девочки. В ребенке все было необычно нежным, благородным: высокий лоб, маленький носик, узкий подбородок, чуть оттопыренная верхняя губа. Мальчик напоминал тепличное растение.
— Видно, что ребенок из благородной семьи.
— Муж — потомок Тойсфес Йом-Това[51]. Из рода царя Давида.
— Царя Давида? Он и правда выглядит, как принц.
Азриэл сел писать рецепт. Занес перо над листком бумаги и задумался. Что выписывать этим людям? Им на хлеб не хватает, одеваются в лохмотья, по ним ползают вши. Несут в себе наследие обитателей гетто: наветы, гонения, погромы. Вот у этого Хаима-Алтера уже сутулые плечи, впалая грудь, живот выпирает, ножки кривые, ручки как у шестилетнего ребенка. Лечение? С Тойсфес Йом-Това надо было начинать…
— Хаим-Алтер, это тебе.
Азриэл достал из кармана полтинник, но ребенок даже не протянул ладонь.
— Бери, не стесняйся.
— Доктор, что вы, не надо. Мы не такие люди…
— Пусть возьмет. Это на лекарство.
— Доктор, спасибо вам!
Пришлось упрашивать женщину взять монету. Еврейка осыпала Азриэла благодарностями. Хаим-Алтер исподлобья взглянул на него, и древняя гордость сверкнула в его огромных, серых глазах. Гордость униженного аристократа. Азриэлу показалось, что взгляд Хаима-Алтера говорит: «Погоди, мы еще с тобой сочтемся…»
Перед тем как разойтись по домам, молодые врачи беседовали в больничной канцелярии. Многие из них занимались общественной деятельностью, от общества «Здоровье» распространяли брошюры о гигиене на польском и даже на еврейском. Разговор все время шел об одном и том же: как приучить польских евреев соблюдать чистоту. Врач, связанный с еврейской больницей на Покорной, рассказал, какая там теснота, и как мыши бегают в коридорах, и как тяжело пациентам справлять нужду. Еврейские братства, помогающие больным, делают глупости: приносят еду, которую пациентам нельзя, пичкают их луком, чолнтом[52] и запеканкой. Другой врач сказал, что собираются строить новую еврейскую больницу и что надо где-то найти еврейских сестер милосердия. Азриэл вспомнил, как женщины приходили с вопросами к его отцу и показывали запачканное белье и вшивые рубахи.
— До сих пор живем в Азии, — заметил врач постарше, пульмонолог.
— Да, в Западной Европе евреи совсем другие.
— Там у них хасидизма нет.
Азриэл собирался уходить, но вдруг к нему подошел еврей, который заваривал для врачей чай и подметал в палатах, и подал письмо в голубом конверте, адресованное доктору А. Бабаду. У Азриэла екнуло сердце. Письмо было от мадам Беликовой.
Глубокоуважаемый доктор Бабад!
Помните ли вы меня? Мы познакомились на балу у пана Валленберга. Я тогда упомянула, что мой сын Коля по ночам просыпается от страха. Говоря медицинским языком, у него «павор ноктурнус». Поскольку неврология — ваша специальность, я почла бы за честь, если бы вы согласились осмотреть ребенка. Мы с Колей почти всегда дома, вы могли бы прийти утром или вечером, как вам удобнее. Разумеется, если вам нетрудно. Хотя мы пообщались совсем недолго, у меня такое чувство, что мы с вами старые друзья. Надеюсь, вы меня не забыли и не сочтете мою просьбу слишком дерзкой.
С уважением и лучшими пожеланиями,
