— Я на ее деньги учился. Воровать, убивать — не в моем характере.
— Деньги можно вернуть.
— У нас ребенок маленький.
Ольга опять остановилась. Показалось, она сейчас рассмеется, но ее лицо осталось неподвижным и грустным.
— Ребенок? — переспросила она удивленно. — Когда это вы успели?
— Да вот, успели.
— И ты все это время молчал?
— Повода не было рассказать.
— Странно, очень странно. Скрывал от меня? А ведь я чувствовала, что ты о чем-то умалчиваешь. Кто у вас, мальчик, девочка?
— Мальчик.
— Ну, мазл тов![90] — В ее глазах сверкнула насмешка.
— Даст Бог, и у вас с Валленбергом дети пойдут, — ответил он тоже по-еврейски.
— Нет! Хватит мне двоих. Когда-то я хотела родить от тебя, но это уже не актуально. Как назвали?
— Мишей.
— Интересно, что еще я узнала бы, если бы порасспросила тебя как следует. Наверно, у тебя еще парочка любовниц имеется?
— Нет.
— Ну, понятно…
Дальше они шли молча, на расстоянии друг от друга. Каждый погрузился в свои мысли. Вышли на Александровскую площадь, оказались перед древним, немым, устремленным в ночное небо обелиском. Слабо светили редкие газовые фонари, было безлюдно и тихо, словно уже стояла глубокая ночь. Лицо Ольги было в тени, она шла маленькими шажками, глядя под ноги.
— Как это произошло, когда? — спросил Азриэл.
Ольга вздрогнула.
— Совершенно неожиданно, сама понять не могу. До этого он держался очень корректно. Диктовал. Иногда разговаривали о чем-нибудь, мы ведь давно знакомы. Тосковал по Матильде, я его утешала как могла. Я и правда ему сочувствовала. Нелегко остаться одному на старости лет. И вдруг он заговорил обо мне. Совершенно другим тоном. Мне стало как-то так… Не могу объяснить!
— А как с религией? Тебе же в католичество перекрещиваться придется?
— Да, он такое условие поставил.
— Ну, Христу-то все равно.
— Не смейся, это серьезно.
— Чего не сделаешь ради пары миллионов!
— Не нужны мне его миллионы. Если бы я гналась за деньгами, я бы с тобой тут не стояла, не разговаривала. Одного хочу: детей обеспечить.
— Все так говорят.
— Это правда. Сам посмотри. Зачем мне это надо? Он пожилой человек, у него сыновья, дочери, невестки, зятья, внуки. Патриарх, можно сказать. Страшно становится, когда об этом думаю. Больше всего перед Юстиной стыдно. Они меня возненавидят и будут правы. Поверь, мне бы лучше было без этих дворцов-салонов.
— Ничего, привыкнешь.
— Тебе легко говорить. Для меня это кризис, честное слово. Все, чего я хочу, это спокойно жить с любимым человеком.
— Он тебе наследство оставит.
— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Если я тебе не нужна, зачем издеваться?
— Ты нужна мне. Ты даже не представляешь, как нужна.
— Нет. Будь оно так, ты бы поступил по-другому.
— Не могу я убить четырех человек. Не могу семью бросить. Ты ведь свою тоже не можешь.
— Что ж, если так, больше говорить не о чем.
Они еще немного постояли на площади. Оба опустили глаза и словно что-то искали на мостовой под ногами. С Вислы долетал легкий ветерок. Где-то далеко просвистел паровоз, протяжно и тоскливо. Через минуту Азриэл и Ольга пустились в обратный путь. Она снова взяла его под руку, на этот раз крепко. Они прошли по Мазовецкой, вышли на Свентокшискую. Азриэл остановился перед витриной и попытался в темноте рассмотреть полированную статуэтку Будды — толстого, с голым пузом и драгоценным камнем во лбу. «Как они попадают в нирвану, такие жирные?» — подумал он. Напряг зрение, чтобы прочитать название книги, но свет фонаря был слишком слаб, и Азриэл не смог разглядеть готические буквы. Прошли Маршалковскую и снова оказались на Жельной. По пути обменивались короткими фразами. Она обращала его внимание на дома, магазины, вывески, лишь бы что-то сказать. Заметила, что Варшава — очень грязный город.
— Скоро будешь в Париже.
— В Париже? С чего ты взял?
— Он же тебя в свадебное путешествие пригласит.
— Почему ты так уверен? В путешествие…
Они остановились. Здесь, на Жельной, тротуары были засажены деревьями. Таинственные темно-зеленые кроны почти касались друг друга над мостовой. Стрекотали кузнечики. На землю падала тень переплетенных ветвей. Ворота были заперты, окна гасли одно за другим. Где-то лаяла собака. Для Азриэла эта улица связана с любовью, тайной, тихими встречами, поздними расставаниями. То ли улица, то ли сад. Вдруг Азриэл подумал, что ни разу не был здесь днем.
— Больше мы, конечно, не увидимся, — сказал он вслух.
— Почему же? Мы можем остаться друзьями.
— Да, верно. Ну, спокойной ночи.
— Подожди. Если хочешь, пойдем ко мне. Ядзи сегодня нет.
— А где она?
— У нее сестра заболела.
— Нет, Ольга. Зачем?
— Я думала… Хотя, наверно, ты прав.
— Всего хорошего.
— Куда ты так спешишь? Ты же сотрудничаешь с его газетой. Может, он тебя как-нибудь в гости пригласит или еще что-нибудь…
— Теперь часто будешь гостей принимать.
— Я вот что хочу сказать: мы всё равно будем где-то видеться, да я и не собираюсь тебя избегать, не хочу. У нас были счастливые минуты. Я никогда не забуду той ночи в Отвоцке. Никогда!
— И что из этого следует?
