— Тебя мужик бросил? Плюнь! Они все козлы! Ими не стоит забивать голову! Выгони засранца из памяти, из сердца сам выскочит.
Шура мотала головой, мол, нет, не из-за мужа. Ксения поняла по-своему:
— Чего? Не получается забыть мужика? А ты себе вдолби, что он барбос! Грязный хорек! Плешатый кобель! Вскоре сама в это поверишь.
Шура мотала головой.
— Не веришь? Ну и дура! Я только тем и спаслась, заставила себя не вспоминать. Иначе насовсем свихнулась бы! Хотя, если по правде, и теперь его жду каждый день. Как когда-то он ждал. Ан не приходит, забыл навсегда. Но мне так хочется, чтобы хоть немножко любил, хоть иногда, пусть изредка, но вспомнил бы. Неужели так и умру нелюбимой, не нужной никому и никто на земле никогда меня не вспомнит? Это ж очень обидно. Ведь бабой была, выходит, зря? А у тебя дети есть?
Шура кивнула.
— Сколько? Один? Все равно счастливая! Он тебя навещает? Нет? Ничего, придет! Наверное, поругались?
Шура кивнула.
— Это случается. Не беда, помиритесь. Вот мне ни мириться, ни ругаться не с кем. Одна, как кучка на дороге. Зато высоко поднялась, далеко ушла, а возвращаться не к кому. И впереди, и сзади — погост. А ты жди! Мать он обязательно вспомнит…
Шура ждала. Она выглядывала на дорогу. Но нет, никто ее не спрашивал.
Бронников уже оформлял ее в стардом. И женщина поняла, что Остап либо погиб, либо не простил и не хочет ее видеть. Ей было больно смириться с первым, потому как сама обратилась в военкомат и отправила сына на войну. Второе — совсем убивало бабу. Если жив и не приходит, значит, уже и не простит.
«Остап! Сжалься! Неужели так вот сдохну, одинокой собакой? И так ничего не видела в жизни, кроме горя. Сколько я перенесла, тебе и не снилось. Прости меня, приди, хоть гляну, каким ты стал», — думала она.
Но никто не интересовался ею. А через месяц Шурочку увезли в стардом. Еще не освоившись, не познакомившись с соседками, решила сходить в военкомат.
«Там знают, где Остап, дадут адрес, и я поеду к нему, он, конечно, в городе! Где ж еще? Буду просить у него прощения. Конечно, не всегда была права, держалась строго, холодно, за это и сама была наказана жестоко».
Она написала на листе бумаги фамилию и имя сына. Дополнила, мол, мать ему.
— А разве вы не получали извещение? — спросили Шурочку.
«Дом сгорел», — написала крупно.
— Он погиб… Уже полгода прошло. Вам сообщали.
Шура отодвинула бумагу, вышла в коридор, едва не упав,
прижалась к стене, медленно ступила на порог, от него — к скамье…
«Своими руками отдала на войну. Все равно как сама убила Остапа. Как же теперь жить? Да и зачем? Лучше сгорела б в доме».
Сидела тихо, словно не замечая дождя. Вот уж и рабочий день закончился. Кто-то из служащих подошел, сжалившись над Шурочкой, тронул за плечо и отшатнулся в страхе. Женщина умерла рядом с военкоматом, на скамье перед клумбой, как перед могилой.
— Юр! Опять твоя больная ко мне пожаловала! — позвонил Леонид Петрович Бронникову.
— Ошибаешься! Мои все цветут и пахнут. Живы! И не жди к себе в скором времени! — ответил Юрий Гаврилович смеясь. И добавил: — Ошибся, Петрович!
— Это я? Ну, загнул! Только что привезли ее менты, подобрали у военкомата! Небось ты послал бабу в контрактники или в спецназ, а она и до крыльца не дотянула. Хитер — чтоб самому не хоронить, подкинул военке? Они тоже не захотели возиться.
— Ты о ком? — все еще не верил Бронников.
— Ну, о той, что в ресторане рэкетиров угробила!
— Она в стардоме!
— Ты безнадежный псих! Какой стардом? Там хоть и дряхлые, но живые! А эта уже все… Готова баба! Рэкет может спать спокойно. Надо бомжей известить. Вроде она с ними корефанила. Хоть могилу выкопают да похоронят…
— Лень, у нее сын погиб. Я молчал, а в военкомате, значит, не пощадили, сообщили тут же. Одного не пойму, как отпустили ее одну из стардома?
— Короче, зря лечил. Столько сил и времени потратил, а все впустую. Вот то ли дело мои клиенты! Никуда не расползаются, уходят в одном направлении, и никто за них не упрекнет, да и моя голова не болит. А вот твои… Одна морока с ними! За чей счет хоронить будем?
— Как всегда, муниципальная служба займется.
— Черт знает что творится! По вине военкомата умерла, пусть те и хоронят.
— Докажи теперь им это! — отмахнулся Бронников.
— Знаешь, я сам взялся б, но у меня полная загрузка. Как всегда после праздников. Только по городу собрали десяток трупов, привезли из больниц, из домов два десятка, да и бомжей целых пятеро. Успеть бы к ночи со всеми разделаться.
— А зачем тебе бомжей вскрывать? На них одного заключения хватит — отравились трупным ядом!
— Мои хоть помирают сытыми! Твои до порогов не доползают. Если я сейчас вскрою ту женщину, от нее даже собаку угостить нечем. Уж так только вы умеете содержать больных, что дышать еще умеют, а ходить уже нет…
— Петрович, ты уверен, что у тебя на столе наша Шура? — уточнил Бронников.
— Однозначно. Я один раз столкнулся с ней в дверях и поверил, что из преисподней тоже удирают покойники. Мне жутко стало, до полуночи зубами щелкал. Так что не сомневайся и помяни…
