Едва вышел за ворота больницы, лицом к лицу столкнулся с Яшкой.
— Как моя?
— Операция сделана. Теперь надо ждать…
— Только бы выжила!
Юрий Гаврилович заметил, что Яшка тщательно побрит, подстрижен, умыт и одет опрятно.
— Домой вернулся?
— Ага! Все ж семейный. Негоже на свалках в обнимку с барбосками спать. Глядишь, и моя недели через две домой придет.
— На работу устроился?
— Вернулся! Надо мной с неделю хохотали. Мол, из декретного воротился! Аккурат через три года. Ну, показал, что ничего не растерял, по тому ж разряду приняли! — радовался человек.
— А пить бросил?
— С этим завязал! Теперь уж навсегда. Слово дал Лильке, что никогда пьяным не увидит.
А через три дня Юрию Гавриловичу позвонили из областной больницы:
— Умерла Лилия… Не выдержали сосуды, подвело давление. Оно и убило…
— Как же так? Упустили? Прозевали миг, и ее не стало.
Задрожали руки, зазвенела у виска тонкая, пронзительная
струна.
«Нет ее, нет, а жизнь продолжается, даже странно, что ничего не изменилось, не остановилось. Ведь человека не стало! — Закурил главврач. — Что же я теперь скажу Яшке? Ведь вот он выжил и на ноги встал из-за надежды… Как же теперь он будет? Кто его станет ждать? Ее у него отняли те двое. Милиция их так и не нашла. Обидно… Почему у нас некому защитить человека? Может, и мне уготовлена участь сдохнуть от чьей-то руки, какого-нибудь козла, позарившегося на зарплату…»
— Юрий Гаврилович! Что с вами? — тормошит Бронникова Петухов. — Встаньте! Что случилось?
— Упал, Вань! Даже не помню как. Отказали часы внутренней защиты, и я не успел дойти до дивана.
— Неприятность?
— Да, Вань…
— Какая?
— Лиля умерла…
Петухов молча сел рядом. Ни слова, только в глазах боль и пустота. Опять потеря…
— Иван Борисович! Нам можно вести больных помыться? — вошла санитарка Люба.
— Ведите!
— Вот и тебя по отчеству звать начали. Стареешь или мужаешь? Смотри, сколько седины в голове появилось! А ведь пришел к нам совсем мальчишкой. Мне и не верилось, что останешься, приживешься и сработаемся с тобой. Трудная она у нас, эта работа. Оттого морщины и седины из самой души прут.
— Мне сегодня Кутузов ультиматум предъявил. Если сегодня не отведу его в театр, он вместе с войском начнет восстание против нас, то есть поднимет бучу.
— Час от часу не легче! — отозвался Бронников. И спросил устало: — Какой спектакль хочет посмотреть?
— Уже увидел!
— Так скоро?
— Я его в общую палату привел. Там запорожцы писали письмо турецкому султану. Мы очень кстати подоспели. Правда, поначалу моего Кутузова за султана приняли, но потом разобрались и стали играть в Соловьев-разбойников.
— И что?
— Да опять Сталин всех охмурил. Все вкусное забрал себе. А Ленина велел из Горок этапировать на Колыму за то, что тот продал землю крестьянам, а деньги себе присвоил и не поделился. Теперь Сталин грозит власть поделить в народе, но Ленину от того ничего не отломить. Короче, опять у них разногласия. Они же приговорили Бухарина с Троцким к расстрелу, а сегодня снова увидели их живыми во дворе на прогулке. Так вздумали приговор исполнить лично. Пришлось в клетке закрыть вояк. Ну уж очень разбушевались.
— Как там Черчилль? — спросил Бронников.
— Спокоен как слон! Только свой положняк постоянно требует!
— Армянский коньяк, что ли?
— Ну да! Я ему давал чай! Отличил. И компот. В лицо вылил. Так и сказал: «Что думаете, сэр, будто я благородный напиток от помоев не отличу? Еще чего! У меня в жилах течет голубая кровь, и вы с этим обязаны считаться!»
— Ишь ты! — рассмеялся Юрий Гаврилович и добавил: — Скоро он запросит кофе в постель!
Тем временем санитары повели больных женщин мыться в душевую. Пять баб торопились, расстегивали халаты на ходу. Санитары несли следом полотенца, чистые рубашки и халаты. Едва открыли душевую, женщины остановились. Лишь две, немного помедлив, переступили порог, вошли, стали раздеваться.
— Дуся, Катя, Генриетта! Ну, чего топчетесь в дверях? Давайте! Проходите живее! — звали санитарки.
Евдокия и Екатерина вошли робко. Огляделись по сторонам, раздевались медленно. И, оставшись нагишом, шмыгнули под лавку, предусмотрительно поджали ноги. Наружу остались торчать две худые задницы, которые бабы прикрыли руками.
— Ну, куда влезли? Зачем? Идите мыться! Смотрите, какая теплая вода! А мыло — душистое, красивое! Давайте, мои хорошие! — уговаривала Люба женщин.
Две из приведенных уже самостоятельно мылись, кряхтели блаженно. Дуся остановилась напротив санитарки, та ню-
хала мыло, нахваливала его. Дуська смотрела Любе в лицо и вдруг, выхватив у той из рук мыло, стала спешно заталкивать кусок себе в рот.
— Дуся, нельзя! Отдай! Им только мыться можно, есть не смей! — заорала санитарка, но больная старательно грызла мыло.
