Робин повернулась, обняла его и уронила голову ему на грудь.
– Я пришла, – счастливо выдохнула она, – и больше никуда не уйду.
– Зд
Робин вскинула голову и улыбнулась.
– Я была глупой. Но впредь буду умнее.
С нежностью во взгляде Робин погладила его по щеке. Макса бросило в жар.
– Помнишь, как ты поцеловал меня в пещере?
– Разве я могу такое забыть?
– Не хочешь сделать это снова?
Макс расплылся в улыбке, обхватил ладонями ее лицо, посмотрел ей в глаза и впился губами в ее губы. На этот раз Робин не отстранилась.
Осталось только одно незавершенное дело – Флоренс. Полтора года после Арнема Макс искал и не находил слов, чтобы написать ей. Он постоянно хватался за ручку и листок бумаги и постоянно откладывал их в сторону. За кого она его примет, узнав, что он считает себя реинкарнацией ее мужа Руперта? За бестактное и бездушное чудовище? А вдруг она, как Элизабет, высмеет его или сочтет умалишенным? Оправданно ли подвергать женщину, которой далеко за семьдесят, подобному стрессу? Есть ли в этом какой-нибудь смысл?
Однако если Флоренс – не Элизабет, то его история могла бы ее заинтересовать. «Надо рискнуть», – подумал Макс и решил написать дочери Флоренс, Мэри-Элис. Мэри-Элис виднее, стоит ли ее матери получать подобные письма, – Макс ведь понятия не имел, насколько крепкое у Флоренс здоровье. Если Мэри-Элис не покажет матери письмо – значит, такова воля Вселенной, которая не желает, чтобы Флоренс его читала. Да будет так.
Узнав у Синтии австралийский адрес Флоренс, Макс взял ручку и вывел на листе бумаги: «Уважаемая миссис Левесон, позвольте представиться…»
Флоренс отставила бокал с вином, вылезла из ванны, насухо вытерлась полотенцем и завернулась в халат. Подошла к прикроватной тумбочке и вытащила из ящика картонную коробку. Присела на кровать, умостила коробку на коленях и откинула крышку. Внутри среди прочего хранились памятные для нее вещи: перехваченные лентой письма Руперта, его военные жетоны, любимые запонки и драгоценная «лейка», шелковый, пахнущий Рупертом шарф, потрепанный, в бумажной обложке экземпляр «Великого Гэтсби» Фицджеральда и стихотворение. Флоренс развернула листок со стихотворением и с волнительно бьющимся сердцем прочитала слова, которые знала почти наизусть и которые так много для нее значили. Слова надежды и веры.
Она ждала пятьдесят один год.
Посреди ночи Макса разбудил телефонный звонок. Несколько секунд он соображал, не почудилось ли ему это во сне, затем нащупал выключатель. Жмурясь от ударившего в глаза света, он неуклюже потянулся к телефону и поднял трубку.
– Да, – прохрипел он.
В трубке долго что-то щелкало и трещало, пока наконец издалека, сквозь помехи, не донесся незнакомый Максу голос. Макс обмер. Его охватило радостное предчувствие.
– Здравствуйте, Макс. Меня зовут Флоренс Левесон, я звоню вам из Австралии.
Макса подбросило на кровати. Сердце его бешено заколотилось в груди.
– Здравствуйте, миссис Левесон. Рад вас слышать.
– Не очень-то ждали моего звонка? – засмеялась она.
– Ждал, но почти не надеялся.
Флоренс замолчала. Сердце Макса заколотилось сильнее и громче.
– Не окажете ли вы мне любезность, Макс? – после долгой паузы спросила Флоренс.
– Разумеется, – поспешно заверил ее Макс. – Все что угодно.
– Поговорите со мной. О чем хотите. Я просто хочу послушать ваш голос.
Было холодное январское утро. Снег запорошил садик позади нового дома Макса. Перед Рождеством Макс отпраздновал в нем новоселье. Дом, точнее, видавший виды коттедж с деревянными балками под потолком и хлипкой лестницей, находился в заливе Гулливера, рядом с «Мореходами». Его не обновляли годов с шестидесятых, так что побелка, покраска и чистка ковров ему бы не повредили. Однако Максу он нравился и таким. В этом коттедже он обрел настоящий дом. И действительно, комнаты с огромными каминами и коренастыми книжными шкафами таили в себе бездну очарования. На стенах Макс развесил свои работы – фотографии в рамках. На карьере риелтора он поставил крест и теперь занимался исключительно фотографией. Кто сказал, что фотографы не умеют зарабатывать деньги?
Но главное – в этом доме с ним жила Робин…
Спустившись к завтраку, Макс застал ее за кухонным столом. В пижаме, взъерошенная, с небрежно распущенными по плечам волосами, Робин пила чай и хрумкала намазанным мармеладом тостом.
