Кепки, продолжил он как ни в чем не бывало. Что только ни делал старейшина для союза. Изобрел горбунов, духоборов и молокан, артель индпошива целительных аэродромов, науськал на карл иудея. Прохиндею внушен был свободный порыв, будто бы сам догадался облазить подвалы и чердаки, — марионетка, сомнамбула доктора М. в фильме, покорившей мэтра Джалила, но не скажешь ведь деятельному человеку, что его эндшпиль расставлен на чьей-то доске. Мы напялили малахаи, полсотни малахольных грибов, а предводитель, вот ведь в чем фокус, задумывал их как тиары. Или его постоянные россказни — ладно, рассказы — об эстетических преступлениях. Все уши прожужжал про то, как рассек мякоть купчишки, как зарезал посейдонова репортера. Убивать надо любимых, влюбленных в тебя, это его надоевший рефрен. И про знобкое удовольствие выхода на люди, в магнетизм духов и фиалок, на бульвар Диадохов с платановой кроной над толчеею фланеров, такого бейрутского, родосского, неподдельно нашего свойства. Клуб нумизматов за непрозрачным стеклом с колокольцем, кондитерская венских пирожных, шахматная веранда — берегитесь, жертвую коня на О в королевском. На неотзывчивость зато не пожалуешься. Один из наших, впечатлительный малый с перстнем дутого золота на мизинце, затянул уже ременную удавку на шее поблядушки из Астрахани, заплатившей за площадь позади шашлычной палатки и столов для пинг-понга, когда старейшину привлекли судорожные ноги в кустах. Суча, елозя по камням и кореньям, барышня сломала каблук, скинула туфельку, изорвала чулочную пятку. Удалось откачать. До сих пор слышу крики старейшины: «Мерзавец! Я проповедовал в идеальном аспекте!» — и смачные удары пыром по лежачему телу. С поджатыми коленями, со взмокшим, вымазанным чужой слюною лицом, в которое даглинец старался въехать носком, попадая в защитный редут кепки, кистей, локтей, оно неповинно дергалось, ойкало — басня в картинках, пословица о дураке и молитве. Негодность материала, набранного по фавелам Нагорьям, в низших работницких семьях золотарей и жестянщиков, посудомоек и прачек? Материал одинаков всегда, теперь и при Мгере, а ностальгия не настолько же застит нам нюх, чтобы зловоние послереволюционных трущоб, где и в разгар кулинарных реформ пищу видели через день и где Клавдий выискал свое войско, предпочесть нынешним неосушенным болотам, как прежде, богатым людьми. При правильной огранке в оболтусах Парапета проступят львы героических хрестоматий, но огранивает время, не человек, и не всякое время. Устойчивое по всем статьям и параграфам вроде нашего — с чего бы ему подкапываться под свое постоянство. Под эгидой стабильных времен люди и людские союзы хиреют, не распустившись, и шляется, не зная куда себя деть, толпа одиночек, партизан воскресного дня, карикатура на орден. Старейшине ужасно не повезло. Он влип в регулярное время, в блюдце с клеем, из которого не выплыл бы даже Мгер. Но все может еще измениться.
На дворе я с трудом отдышался в блистании ноября. Звезды, бесстрастные звезды до того явно презирали халупу и весь квартал, обитаемый теми, чей голос никогда, сколько бы церкви ни уверяли в обратном, не поднимется к горним престолам (нужно ли доказывать: бог принимает за деньги и в соответствии с общественным положением просителя), что у меня сжалось сердце от галактической несправедливости и обиды, но я опаздывал на последний автобус.
Умер Брежнев. Телевизор «Темп 7 м», любимец интеллигенции, транслировал похороны из Москвы. Вился снег, синел ледок, озерца и оладьи мороза. Ноябрь в Москве это зима, и пусть климат с начала XX века теплел, в роковых воротах истории, в 41-м и 82-м, под аркой Севера с детьми его, Болью и Холодом, ноябрь роптал во весь норов. На юге капало, моросило, хлюпали лужи, вдруг принималось хлестать. Погода освобождалась, вымачивалась, осушаясь на приморском ветру, а в Москве, кумачовой Москве вода была скована льдом, в нее били ломом, лопатой, прикладами ружей и калашей, дробили кору подмороженных скверен, застылых судимостей и наказаний за нераскаянную совокупность греха. Треснул выстрел — скипетр переломили на стуже, два солдата в шинелях и шапках, два русых коня в молочных разгоряченных парах по команде выпустили петли погребального ящика, простого, неповапленного, гораздо скромнее и проще сверкающих саркофагов из кинофильмов преступного мiра, и эхо оброненного на мерзлое дно сундука поднялось над страной и объяло страну.
