Я еле сдержалась, чтобы не зарядить ладонью по лбу. Улыбка Зака стала еще шире, но в голубых глазах мужчины не наблюдалось и доли осуждения. Я смогла разглядеть в них лишь радость с примесью озорства.
У меня ушло несколько минут внимательного наблюдения за старшим братом Бена, чтобы прийти к выводу, что отсутствия у Зака тяги к порицанию — не патология. Секс — естественная часть жизни, и тут нечего стыдиться. Хотя, пожалуй, делать это нужно на трезвую голову и точно не в общественных местах, чтобы вас, например, не засняли и не сделали порнозвездами с вагоном оскорблений вместо гонорара. К слову, наше общество имеет двойные стандарты, а потому в мои непутевые шестнадцать тонна грязи вылилась исключительно на меня.
Всю старшую школу я слышала «шлюха», «потаскуха», «дрянь» и еще много «лестных» комментариев в свой адрес. Только друзья удерживали меня от того, чтобы надеть бумажный пакет на голову и заползти в какую-нибудь благоустроенную нору. Или любую нору, которую я могла бы благоустроить.
И нет, Броуди был официальной отмазкой («хотя бы с тем позорилась, с кем встречается»), но он не очень-то старался облегчить мое положение. Теперь я это ясно вижу. Как ясно виден мне стал и глупый страх осуждения общества.
Шестнадцатилетняя я даже перестала носить лифчики в знак протеста. Мой принцип родился из бунта с элементами эпатажа. Напускная безразличность к разговорам о моей «распущенности» помогала. Да и лифчики — адская пытка для нежной кожи. В университете я не начала их снова носить уже потому, что, почувствовав вкус свободы однажды, не сможешь от нее отказаться. И все же напрашивается вывод.
Повод для осуждения найдется всегда: твое поведение, которое — о, ужас! — не соответствует чьим-то нормам; недостаточная успеваемость в учебном заведении, которая — естественно! — свидетельствует о пустоте в черепушке; небрежность в одежде — оскорбление, видите ли, чувств общественности, которой приходится на это смотреть. Да даже врожденные данные, как веснушки или не схожесть со скелетом, обтянутым кожей, например, охотно становятся предметом насмешек и оскорблений. Было бы желание сказать гадость — повод всегда найдется. Так стоит ли искать оправдания для тех, кто только ищет повод?
— О! — Келли махнула вилкой с насадкой в виде помидора черри, отчего сидящий рядом с ней мистер Карнеги отшатнулся. — А я в детстве хотела быть черлидершей!
— И ты ею была, — напомнила я.
— Келли всегда была самой успешной из нас, — подмигнул сестре Пол.
— У меня есть фотографии, — вспомнила Роуз, как и дочь, чуть не выколов глаз соседа вилкой.
Бедный Оливер.
Примечания:
Мои губы опухли от поцелуев, но Бен продолжал мять их своими. Его левая ладонь, как и было обещано, держала мои руки подальше от рта, а правая гладила грудь, заставляя меня, нагую и податливую, виться под ним в надежде на большее. Приятное тепло мужского тела окутывало естество, расслабляя, внушая чувство спокойствия, подготавливая к полному единению.
Однако пара настырных мыслей все же смогла пробить этот барьер комфорта и начала бессовестно хозяйничать в моей голове.
— Что-то не так? — прервал поцелуй Бен, когда моя коленка уперлась в его железный пресс.
— Нам надо остановиться, — прохрипела я.
— Ты это и днем говорила, — напомнил он, игриво сощурившись.
— На этот раз я правда этого хочу.
Бен не шелохнулся.
— И ты этого хочешь, потому что… — произнес он с серьезным лицом, которое никак не соответствовало телу, настроенному на развлечения.
— Потому что обратного пути не будет.
Надо было говорить об этом раньше. Сесть, как несчастные родители, которым выпадает участь объяснять ребенку, что на самом деле его не купили на распродаже, и объяснить Бену всю сложность ситуации. Показать, что, весьма вероятно, это билет в один конец.
— Обратного пути?
— Если мы сделаем это, дружбе конец.
— Ты все так же будешь мне дорога, — мужчина хмурился, качая головой.
— И ты мне, — проскулила я от нетерпеливой пульсации в теле и его непонимания.
Почему бы ему просто не слезть с меня, чтобы я смогла нормально дышать?