Все оказалось куда легче, чем думал Бруно.
– Вообще-то да. Я обзавелся кое-какими защитными приспособлениями…
– Любой бы на вашем месте так и сделал.
– Доктор Берингер, а вы… сохранили то, что вынули из меня?
– Что сохранил?
– Эту штуку.
– Ах это, хм, опухоль не была извлечена целиком. Как раз наоборот. Но взятые для биопсии фрагменты, да, конечно, они у нас хранятся.
– Понятно, ну, я об этом спрашиваю, потому что упомянул о защитных приспособлениях… Так уж получается, что вы извлекли одно из них. Мое мутное пятно. Хотя, ясное дело, вы действовали из лучших побуждений.
– Я вас не понимаю.
– Возникшее у меня помутнение служило мне в качестве заслона. Когда вы говорите, что опухоль давила на внутренние органы, пагубно воздействуя на их функции, – я думаю, что пятно препятствовало, так сказать, притоку мыслей извне, как это произошло со мной во время операции.
Берингер отошел от его кровати. Насупив брови, он задумчиво стал водить пальцами по губам и бороде. Почтовая марка вмиг стала коллекционной – с портретом Зигмунда Фрейда в домашних тапочках посреди рабочего кабинета.
– Я хочу его вернуть, – заключил Бруно, надеясь, что выразил свою мысль с предельной ясностью.
– Да, мы с подобным уже сталкивались, и не раз, – пробормотал Берингер, словно разговаривая сам с собой. – Это сила внушения, конечно. Понятие интраоперационного сознания давно проникло в массовую культуру в формате фильмов ужасов и телевизионных ток-шоу, но, как и в случае с другими популярными кошмарами массового сознания, в реальности оно встречается куда реже, чем многие думают.
– У меня было такое в детстве, – упрямо возразил Бруно.
– Что, интраоперационное сознание?
– Нет, способность чтения чужих мыслей.
– А, это! Но, Алекс, во время операции мы мониторили вашу нервную активность с помощью так называемых вызванных потенциалов – этим занимался хирург-невролог. И мы точно знали, в сознании вы или в отключке. Вы были в отключке. Вы полностью вырубились. Вы были скорее мертвы, чем живы. По сути дела, интенсивность действия наркоза на ваше сознание и объясняет ваше нынешнее состояние недоумения и паранойи – это, а еще действие стероидов, дозу которых я с сегодняшнего дня резко снижу.
– Вы слушали Джими Хендрикса.
Берингер бросил на него колючий взгляд исподлобья, потом рассмеялся – отрывисто и раздраженно, так что смешок прозвучал как упрек.
– Очень хорошо! Но вы же видели постер в моем кабинете, когда приходили на консультацию!
– Нужно вернуть то, что вы вынули из меня.
– Это нельзя вернуть. И я не стану этого делать – вставлять опухоль обратно. Ушам своим не верю: неужели я и впрямь отвечаю на ваши вопросы, Алекс? Вы страдаете от удивительного наваждения. И, должен признаться, в моей практике такого еще не бывало.
– Послушайте, доктор, вы можете оказать мне одну услугу?
– Это будет зависеть от того, что именно.
– Мои вещи. Когда меня положили к вам, сестры забрали мою одежду и личные вещи. Мне пообещали, что все будет лежать у меня в палате после реанимации…
– Да, – кивнул Берингер. – Конечно. Все именно так. – Его, похоже, невероятно обрадовала такая просьба. – Давайте-ка поищем!
Хирург шагнул к узкому стенному шкафу рядом с ванной комнатой. Надо же, сколько раз Бруно ходил в туалет, волоча за собой металлическую стойку с трубками капельниц, а не догадался заглянуть в стенной шкаф. На это ему просто недоставало сил.
– Ну вот, смотрите! – объявил Берингер.
В шкафу обнаружились вещи Бруно, аккуратно сложенные на полках, – кроме толстовки, висящей на вешалке, как пиджак. На верхней полке лежали смартфон и зарядный кабель, деревянный чемоданчик с комплектом для триктрака, мешочек на молнии, где лежали скрученные в рулончик доллары, мелочь и ключи от квартиры в апартаментах «Джек Лондон», а также сложенная вчетверо газета «Сан-Франциско кроникл», которую он читал в приемном покое отделения хирургии неделю – или целую жизнь – тому назад. Берингер воспринял этот унылый тайник как откровение.
– А вот и ваш билет. Вам надо срочно встать с постели и покинуть это место. Вы снова почувствуете себя прежним человеком, облачившись в привычную одежду…
– Но это не моя одежда.
– Вы ее не узнаете? – Нейрохирург задал свой вопрос шутливым и одновременно испуганным тоном.
– Нет, я носил эту одежду, но ее нельзя назвать в полном смысле моей.
Берингер вручил Бруно телефон с таким видом, словно это был приз, выигранный им в телевикторине.
– Не хотите позвонить друзьям?
– У меня нет друзей.
– А вашему приятелю в Беркли?
– Не сейчас. Видите тот деревянный чемоданчик? Подайте мне его, пожалуйста.
– Этот?
– Да, спасибо.
Бруно зажал чемоданчик в дрожащих руках, слегка потряс его, удостоверившись, что внутри все цело. Он раскрыл замочки.
– Мы что, будем играть?
