— И мне бы тоже тебя учить, но я… я хотела, чтобы он любил меня. И только меня. Чтобы всем сказал, что любит, чтобы… перестали за спиною шептаться. А он все не хотел тебя огорчать.
— Я не знала…
— А когда б узнала, что неужто обрадовалась бы? — поинтересовалась Никанора, косу распуская. А волос у ней хороший, светлый, без рыжины, и мягкий, вона, рассыпался как, лег покрывалом.
— Неа, — честно призналась Баська и гребень подала.
— Ты б костьми легла, а не позволила бы… — Никанора гребень взяла и вздохнула. — А тут он заговорил, что надобно тебя замуж выдать, что большая уже. И Тришку привел.
Бледная рука её дрогнула, а над губой опять бисеринки пота появились.
— И все повторял, что терем большой, что поженитесь вы, жить станете… внуки пойдут… тогда-то я и подумала, что больше не нужна, что… мне до конца жизни быть никем, приживалкою, которую держат из милости или по старой-то памяти. Челядь в спину скалится, шепчется, того и гляди в лицо смеяться будут. А Тришка и вовсе меня невзлюбил. То ли понял чего, то ли донесли… как-то обмолвился, что рядом с женою падшей женщины не потерпит.
И вновь всхлипнула.
— Дурак, — сказала Баська, чтобы утешить. И еще подумала, что оно, конечно, было до крайности обидно сперва, да только в последние дни она про Тришку и вовсе не вспоминала.
— Я… испугалась. А он все… говорил, что главное — это честь родовая, которую невместно порочить, что… женщина себя блюсти должна в любых случаях. И…
— Так и говорил?
— А то.
— Надо же… — Баська удивилась вполне искренне.
— У него отец строгий очень. Матушка так и вовсе из терема носу не кажет, я узнавала. Девки некоторые шептались, что боярыне-то и из женской половины выходить неможно, чтоб, значит, честь не опорочила.
Слушать подобное было… неприятно.
— Ты батюшке говорила?
— Пыталась, да… — Никанора махнула рукой. — Он мужчина. И сказал, что правильно все, что только так, в строгости, жену держать и надобно. И что Тришка с тобою поладит, что он помягше батьки будет, да и ты с характером. Но яблоко от яблоньки далеко не укатится.
Тут Баська с нею согласилась.
И сама предложила неожиданно:
— Хочешь ленту? У меня много. Красивые.
— Спасибо… только… ты дослушай сперва. Я… я аккурат узнала, что… непраздна. До того сама пыталась понести, надеялась… а оно не выходило. Тут вдруг взяло и вышло. И… и испугалась сильно, что дитё-то Фрол возьмет, признает, а меня сошлет куда с глаз долой, чтобы с новою роднею не ссориться. Они-то такого точно не поймут, а он все говорил, какие дела учинять станет, как сведет капиталы, с торгом развернется…
Баська головою покачала: ну, батюшка, взрослый же ж человек! С разумением! И куда только разумение это подевалось, ежели он честной бабе столько годов голову морочил?
Вот же ж…
— И я решила, что… нельзя допускать. Что если твоя свадьба не сложится, то… то, может, моя срастется? Теперь понимаю, как глупо это, но…
— Ты мне нарочно про ведьму сказала?
Никанора опустила глаза.
— Нарочно. Знала, что не усижу…
— Ты все одно бежать собиралась, а… твой Тришка…
— Не мой уж…
— Оно, может, и к счастью… но он полагает, что ведьмы — это зло, которое изничтожать надобно. Что… сила их темная, а люди, которые к ним ходят, тоже зло.
Никанора плела косу на диво ловко, перебрасывая прядку через прядь.
— Я и подумала, что ты к ведьме подашься, а Тришка о том узнает, и свадьбы не будет. Но… я не хотела, чтобы вот так… — Никанора перевязала косу своей лентой.
— Про магика ему сказала?
— Сказала… — краснота сделалась гуще. И голову Никанора склонила. — Чтоб уж точно… не сама… я просто с Фролом говорила, но громко, чтоб услышали точно… девки дворовые уж и напридумывали.
Донесли.
А там… слово за слово, и, небось, весь Канопень знает, что Баська с мужиком размалеванным в одной постели лежала. И что мужик этот, как очнулся, сбегчи предпочел, лишь бы на ней, падшей, не жениться.
И чего теперь?
— И… он… к батюшке…
— Пришел, — кивнула Никанора. — Я… слышала. Ругались крепко. И Фролушка его обложил матерно. А после сказал, что найдет тебе такого жениха, что весь Канопень обзавидуется.
— Ага… королевича, — фыркнула Баська.
И сама неожиданно для себя рассмеялась.
Ни одна неприятность не стоит испорченного аппетита.
Конь при свете дневном гляделся до отвращения обыкновенным. То есть, вне всяких сомнений, он был удивительно красив, и даже князь залюбовался, но и только.
Он обошел коня дважды.
Заглянул в рот, несмотря на явное недовольство животного, — в чем-то Стася даже понимала коня. Ей бы вот тоже не понравилось, если бы кто-то грязными пальцами в рот полез.
Князь же кивнул.
Присел.
Поднял одну ногу.
Вторую.
И опустив, поинтересовался:
— Вы уверены?
Причем вопрос был адресован не Стасе. Ежи же, не прекращая жевать, — теперь в руках его был пирог, — кивнул:
— Более чем, — произнес он с набитым ртом.
А конь потупился.
