Тот, совсем обычный и нетрудный, рейс показался ему удивительно длинным и нудным. Самым длинным и самым нудным. Ребята ходили по Лондону, заглядывали в магазины, радовались покупкам, потащили его в кино — шел какой-то американский боевик с голыми бабами и двумя убийствами. Потом Музей мадам Тюссо, застывшие восковые фигуры всяческих знаменитостей — мурашки по телу, жутковатое зрелище.
Храмцов был на митинге в Трафальгар-сквере: вокруг ораторов собралось человек тридцать, а ораторы кричали так, будто перед ними были тысячные толпы: «Мы должны сделать наш век гуманным… Уничтожение бродячих животных теми способами, которые практикуются у нас, только разжигает зверские инстинкты…» Тут же, на скамейках и просто под кустами, спали бездомные, подстелив под себя газетки.
Единственное, что развеселило в том рейсе Храмцова — лоцман. Они взяли лоцмана; немолодой человек отлично провел «Донец», и капитан пригласил его в свою каюту. Капитан был болен, его измучил радикулит, и он держался каким-то чудом.
— Владимир Николаевич, помогите мне, — попросил он и пошел вниз, опираясь на идущего впереди Храмцова.
В каюте он не выдержал — застонал, опускаясь в кресло. Должно быть, его прихватило, когда шли Северным морем. Впрочем, радикулит у него был застарелый, то отпускал на какой-то срок, то возвращался…
— Владимир Николаевич, пожалуйста, распорядитесь…
Храмцов открыл дверцу бара, вделанного в книжную полку, и сразу увидел эту бутылку — коньяк ВС. Бутылка была почата. Он налил большую рюмку, положил на блюдце ломтики лимона и поднес лоцману. Тот кивнул, приподнял рюмку и выпил ее по-нашему — единым махом. После чего лоцман забыл закрыть рот, не говоря уже о том, чтобы закусить лимончиком. Он сидел и густо наливался кровью. Храмцов глядел на него, чувствуя, что вот сейчас должно произойти нечто страшное и кровь, залившая лицо лоцмана под кожей, попрет наружу откуда только возможно.
— О! — наконец сказал лоцман, встал, неуверенной рукой взял pilot’s bill[3], только что заполненный капитаном, и двинулся к дверям. Шел он как-то боком, с креном на правый борт, будто бы так ему легче было выйти отсюда. «О-о!» — донеслось еще раз от двери.
Храмцов поглядел на капитана — у того тоже были какие-то безумные глаза.
— Владимир Николаевич, — прошептал капитан, — что вы ему дали?
— Коньяк. Вот — ВС, высший сорт.
— Вы понимаете, что может произойти?
Храмцов не понимал. С ним лично ничего не происходит даже после бутылки коньяку.
— Это же… не коньяк! — простонал капитан. — Это же мое натирание, черт бы вас побрал!
Еще там, в Ленинграде, жена сделала для него натирание по рецепту какой-то всезнающей соседки. Спирт, новокаин, стручок перца, еще какая-то дрянь. Если с лоцманом что-нибудь случится, придется отвечать. Храмцов струхнул не на шутку: а ну, как и впрямь хватит лоцмана кондрашка после такого пойла — в рюмке-то наверняка не меньше ста граммов!
Он не находил себе места. А когда через два часа на «Донце» появился тот самый лоцман и с ним двое в штатском, все стало ясно — полиция…
Лоцман, увидев Храмцова, замахал рукой:
— Будьте добры, проводите нас к капитану.
Храмцов повел их, лихорадочно соображая, как надо выкручиваться, что говорить, как объяснять…
Капитан лежал на диване, ему было совсем паршиво. Но он чуть не вскочил, когда Храмцов пропустил в каюту лоцмана и тех двоих в штатском.
— Мастер, — сказал лоцман, — это мои друзья, тоже лоцманы. Я побился с ними об заклад на два фунта, что пил сегодня настоящую царскую водку. Они мне не верят. Вы понимаете, мастер, что значит и честное слово, и два фунта?
Капитан начал медленно валиться на подушку.
— Владимир Николаевич, голубчик, пожалуйста, — попросил он.
Храмцов не рискнул налить всем троим капитанского растирания. Пришлось пойти на хитрость. Закрывая телом бар, он смешал коньяк со спиртом, поднес лоцманам по стопке и с удовольствием наблюдал, как глаза у них вылезают на лоб. Только первый лоцман, выпив, недоверчиво спросил:
— Это то самое?
— Ну конечно! — ответил Храмцов. — Гуд бай, мистер пайлот! Желаю вам благополучно донести до дома два честно выигранных фунта.
Люба смеялась, откидывая голову, и тогда Храмцов видел ее полную шею. Он слушал ее смех с торопливой жадностью, боясь, что чудо, которое он ждал и искал, кончится.
— Значит, новокаин и мазь Вишневского? — переспрашивала Люба.
— И перец, — добавил он.
И опять Люба откидывала голову…
Она никуда не уехала. Вернувшись из рейса, Храмцов как бы вскользь спросил мать, не заходила ли Люба, и мать ответила: да, была, посидела часа полтора или два, ну, поговорили обо всяком и даже бутылку пива распили — ту, что Храмцов привез из Хельсинки, «Синебрюхов и сыновья».
— Мне надо ее повидать, — сказал Храмцов. Он сказал это в уверенности, что теперь-то у матери есть ее адрес.
— Ты сядь, я хочу поговорить с тобой, — сказала мать.
Он сел. Поговорить так поговорить, он даже догадывался, о чем будет разговор, и не ошибся.
— Понимаешь, Володя, мне кажется… Кажется, ты что-то придумываешь сам себе.
— Что именно?
Мать не умела долго объясняться и крутить вокруг да около.
