– Да, – кивнул я. – Сейчас еду в колледж в штате Мэн. Мой Па заботился обо мне, но он умер, когда мне было двенадцать лет. С тех пор я живу в Розашароне у одной семейной пары. Жена в детстве была знакома с моей матерью.
– О? Кто же это?
– Дженни Чалфонт. Урожденная Дженни Корнуолл.
– Ах да, Корнуоллы. Они жили здесь много лет назад. Я их помню.
– Они были очень добры ко мне.
– Хорошо. Хорошо. Так чего ты хочешь?
– Ничего.
– Это скрипка Эльзы? – спросила она старческим дрожащим голосом.
– Да.
– Ты привез ее мне?
– Нет. Это все, что у меня есть от Мамы.
– Тогда зачем ты ее принес?
– Это все, что у меня есть от Мамы, – повторил я.
Она пожевала губами. Видно, что-то в моем ответе смягчило ее, потому что она вдруг сказала:
– Вот что, дам-ка я тебе дагеротип Эльзы. Молли, принесешь его сюда? Тот портрет, что лежит на комоде в моей комнате.
Сиделка, присматривающая за ней, молодая женщина с ярко-рыжими волосами, помогла старухе сесть в зеленое кресло и затем вышла из комнаты. Я опустился на красный бархатный диван.
Мы молча ждали. Раньше я думал, что захочу задать ей миллион вопросов, если когда-нибудь встречусь с ней, но сейчас ни один не приходил в голову. Тишину нарушила старуха.
– Ты ведь знаешь, эта скрипка из Миттенвальда, – сказала она, глядя на скрипичный футляр у меня на коленях.
Я вежливо кивнул. И потом вздрогнул.
– Простите, что вы сказали?
– Ты играешь? – не услышав моего вопроса, поинтересовалась она.
– Нет, я не играю. Вы сказали, Миттенвальд?
– Да. Мы купили Эльзе эту скрипку в Баварии. Там самые лучшие мастера. У нее были такие способности к музыке!
С улыбкой я откинулся на спинку дивана.
– И еще она пела, – добавила старая женщина. – Была одна песня, которую она очень любила. Сейчас я не вспомню название…
Я тотчас понял, что это за песня. В ушах зазвучал голос Митиваля, напевающего ее мне. Все вдруг стало совершенно ясно. Но я ничего не сказал. Слова старухи растаяли в тишине.
В гостиную вернулась Молли. Она раскрыла футляр дагеротипа, чтобы показать его старухе. Та поджала губы и махнула рукой. Тогда Молли передала портрет мне. И я впервые, если не считать снов, увидел, как выглядела моя мать. С блестящего зеркального изображения на меня смотрело ее лицо. Сияющие глаза, смелые и пытливые. Вероятно, на портрете ей было столько же лет, сколько мне сейчас. Она была так красива, так полна жизни, что у меня на глаза навернулись слезы.
– Спасибо, – произнес я с трудом; пришлось откашляться. – У моего отца не сохранилось ее фотографий. Иногда я думаю, что потому-то он и стал фотографом. В память об одном снимке, который он не сделал.
Старая женщина кашлянула, скорее всего, потому, что не желала ничего слышать о моем Па. Тогда я быстро поднялся.
– Что ж, мне пора, – сказал я.
Она этого не ожидала.
– О, хорошо. Может, тебе еще что-нибудь нужно? – торопливо спросила она. – Видишь ли, я живу совсем одна. Мой мальчик умер очень давно. Потом Эльза нас покинула. И мужа моего нет уже много лет. Ты на него похож.
– Вряд ли. Я похож на моего Па, – возразил я и вытер глаза костяшками пальцев. Надев котелок, я вежливо склонил голову. – Вы спрашивали, не хочу ли я чего-то еще. Спасибо, мне ничего не надо, но я был бы очень вам признателен, если бы вы позволили мне насладиться прогулкой по вашему имению. Дженни рассказывала о пруде, где любила плавать моя мать. Я хотел бы посмотреть на тот пруд и еще на сад, в котором моя мать провела свою юность.
Моя бабушка, ибо такова была наша родственная связь, жестом призвала Молли, чтобы та помогла ей встать.
– Конечно, – сказала она слабым голосом и махнула крошечной старческой ладонью. – Иди куда хочешь.
Я решил, что она дает мне понять, что визит окончен, и двинулся к выходу. Но когда я проходил мимо нее, старая женщина прикоснулась к моему локтю. Я остановился, и она, глядя куда-то себе под ноги, схватила меня за руку. Затем, не говоря ни слова, она притянула меня к себе и вскарабкалась своими двумя морщинистыми руками вверх по моей руке, как по лестнице. В ней оказалось больше силы, чем я предполагал. Затем она обхватила меня за шею и прижалась щекой к моему лицу. Казалось, что она пытается надышаться мной. Я обнял ее дряхлое тело и держал его, как хрупкую морскую раковину.
Я сел на Пони и катался по имению несколько часов. Оно было красивое и ухоженное. Главное здание являло собой георгианский особняк из красного кирпича с белыми ставнями. На заднем дворе размещались большая теплица и вишневый сад. В конце сада я обнаружил рыбный пруд, к которому вел пологий склон, усаженный плакучими ивами.
