Сложность в том, что в искусстве, как в жизни, как в природе вообще, сначала появляются объекты, а потом им дают названия, а после всего, иногда не сразу, выясняется, что название было приблизительным, не слишком точным, но менять уже поздно. Так, например, крайне неудачное слово "атом", по смыслу - "неделимый". Делим атом, состоит из ядра и оболочки, а те, в свою очередь, - из элементарных частиц. И слово "элементарные" неудачно; как выясняется, совсем не элементарны эти частицы, тоже достаточно сложны, но название уже не поменяешь. Так и в литературе. В XIX веке сформировалась, в XX веке выделилась разновидность литературы, которую в России назвали научной фантастикой, а на английском языке научным вымыслом. Потом выяснилось, что термин этот ведет к кривотолкам. Ведь слово "научный" имеет разные оттенки: основанный на науке, ссылающийся на науку, говорящий о науке, подтвержденный наукой, не противоречащий науке, признанный или общепринятый в науке, правильный, серьезный, доказанный и даже безукоризненно точный. В каком же смысле научна научная фантастика, литература, изображающая необыкновенное, невероятное, небывалое, несуществующее, а иной раз и нежелательное? Как же невозможное или нежелательное может быть безукоризненно точным?
Казалось бы, снова спор об условности. Хочешь - условься определять так, хочешь - условься иначе. Но недаром "определение" происходит от слова "предел". Определив по-своему научность, представители той или иной школы старались вытолкнуть за пределы литературы иначе пишущих, иначе понимающих научность. Ведь противовес научной фантастике - ненаучная, а в наше серьезное время "ненаучная" звучит как ругательство.
Позже представители ненаучной фантастики назвали свой раздел чистой фантастикой, намекая, что научная - нечистая, вся в мазуте и машинном масле, к бумаге ее нельзя допускать. Иначе говоря, впали в противоположную крайность. Поэтому я предложил в свое время и поныне отстаиваю самое широкое определение.
Назовем ненаучной фантастикой или чистой фантазией ("фэнтези" - в западном литературоведении) ту литературу, где фантастическое создается сверхъестественными силами.
Научной будем считать ту, где фантастическое создается естественным путем - природой или человеком с помощью техники.
И, примирившись с тем, что сверхъестественное вводится в литературу как заведомая условность, предоставим выбор приема автору, а сами будем разбираться, как у него получилось (или не получилось).
Можно было бы, конечно, разделить и научную фантастику на природную и техническую. Так оно и было исторически: сначала люди верили только в чудеса природы, потом поверили и в чудесные возможности техники. Но ведь в тех же "Путешествиях Гулливера" лилипуты и великаны - чудо природы, а летающий остров Лапута - чудо техники. Нет смысла резать произведение на части во имя жесткой классификации.
Кстати, давно ли вы читали "Путешествие Гулливера"? Перечитайте. Ведь это не детская сказочка, на самом деле - вполне "взрослое", сложное, сатирическое и даже горестное произведение.
Но зачем же Свифт выдумал своих лилипутиков и великанов? Зачем выдумывать вообще? "Надо было и описывать все, как есть", - говорят иные читатели.
А разве литература обходится без вымысла? Разве жил на Псковщине дворянин Евгений Онегин, разве он дрался на дуэли с Ленским, разве в Петербурге, судили сто лет назад студента Раскольникова за убийство старухи-процентщицы?
Для чего писателю вымысел? Для того, чтобы выразить свое обобщенное мнение о жизни и людях. А ради обобщенного мнения сортируется материал, обобщается, отсеивается, выбирается то, что автор считает характерным, самые типичные поступки, самые типичные слова. И даже если есть прототип, не все же его поступки типичны, не все слова выразительны. Приходится менять речь, не сказанное вслух пересказывать, соединять действия, что-то добавлять, заимствуя у других людей. Иначе будет не рассказ, а хроника - и прескучнейшая. И в хронике той утонет то, что именно хотел сказать автор.
"Ну, допустим, - нехотя соглашаются противники фантастики. Допустим, без вымысла не обойдешься. Но зачем же непомерный вымысел, невероятное, несуществующее, невозможное, да еще и нежелательное?"
Спросим у классиков.
"Фауст" Гёте. Зачем там Мефистофель, черт с рогами и копытами? Говорят, был у Гёте некий друг, язвительный молодой человек, насмешник и отрицатель, этакий нигилист XVIII века. Но почему понадобилось превращать его в черта? Что приобретает сюжет с приходом в него фантастического существа и фантастических событий?
Три качества знаю я: исключительность, наглядное обобщение и значительность вывода.
Интерес к исключительному вообще характерная черта человеческой натуры: обыкновенное мы легче воспринимаем через чрезвычайное. Тысячи детей играют на дороге: неразумно, но привычно примелькалось. Но вот заигравшийся мальчик попал под машину; для очевидцев потрясение на всю жизнь. Смертью кончилось дело, нельзя не задуматься.
