Мне почему-то стало не по себе. Нет, все же права Элла. Я приехал сюда чтобы обманывать… и даже не подумал об этом.
— Да, но ей все равно, — махнула рукой девушка, отступая в сторонку и пропуская нас вперед. — Она готова хоть всю вашу жизнь вам пересказать, только бы разок на вас взглянуть.
Джус похлопала меня по плечу, и мы вошли.
Сразу за зеленой дверью начиналась обшарпанная деревянная лестница на второй этаж — узкая, вдвоем не разойтись. Джус беспощадно поднялась, везя меня перед собой. Девушка быстро распахнула еще одну дверь — тоже зеленую, и тоже обшарпанную. В нос мне ударил запах валерианки и старости. Знакомый запах, запах, который исходил из квартиры покойной бабушки. Она была очень старой, ей приближалось к девяти десяткам, когда она умерла, и я помнил ее уже в те годы, когда она почти не вставала с постели. Я надеялся, что старая нянечка окажется моложе… но я ошибся.
Мы проехали по узкому коридору с облупившейся, бугристой белой штукатуркой на стенах, и мы завернули в одну из дверей. Здесь стояла железная кровать. На кровати, на четырех толстых матрасах, застеленных сбившейся белой простыней — совсем как в больнице — лежала пожилая леди и хрипло, тяжело дышала.
— Сона Лони, принц приехал, — жизнерадостно сказал девушка, подходя к старухе. — Вы не спите?
— Нет, милая, — сказала женщина беззубым, шамкающим голосом. — Помоги-ка мне сесть.
Джус подкатила меня к самой кровати. Девушка помогла старой няньке усесться, прислонившись к железной спинке кровати. Старая женщина, морщины которой походили на трещины в засохшей глине, посмотрела на меня подслеповато щурясь. Джус сжала мое плечо, и я, собрав остатки мужества, ухватился за край постели и пододвинулся поближе. Бабушка протянула ко мне трясущиеся руки, положила их мне на щеки и заставила наклониться, всмотрелась в мое лицо, а потом… потом…
Она так улыбнулась, что я прикусил губу. На ее лице проступило выражение такого счастья, которого я никогда ни у кого в жизни не видел.
— Мой дорогой, как же я рада… как же я счастлива что вижу тебя снова… — сказала она тягуче, хрипло. — Как ты? Мне сказали, что ты ничего не помнишь. И что у тебя болит спина…
— Да, так и есть, — выдавил из себя я, а потом посмотрел на Джус и незнакомку. — Вы не могли бы… нас оставить?
— Уверен? — спросила генеральша.
— Да, — кивнул я, а потом улыбнулся бабушке. — Вы же не против, да?
— Свет-птица, конечно, — согласилась охотно старушка. — Я ведь не с этими блогородными сонами хотела увидеться, а с тобой. А на Ику свою я еще насмотрюсь. Вот ведь как получается, мой милый — раньше нянькой служила при дворе, а теперь мне и самой нянька понадобилась…
Джус посмотрела на меня, еще раз обеспокоенно переглянулась с сиделкой и удалилась. За ней ушла и Ика, и мы остались одни. Сердце стучало в горле — ни сглотнуть, ни вздохнуть. На глаза наворачивались слезы. И я все ждал… ждал, что вот сейчас она рассмеется и скажет, что раскусила меня.
— Знаешь, я рада, что ты остался жив, — сказала старуха. — И не потому, что ты принц, и даже не потому, что я люблю тебя, мой мальчик, пуще собственных детей и внучат. А потому что человечек ты хороший. Самый светлый из всех Розалиндов. И знаешь… то, что ты ничего не помнишь о своем прошлом… может оно и к лучшему?
— Все так плохо? — спросил я осторожно, отстраняясь от нее, но позволяя своей ладони остаться в ее старой руке. — Моя жизнь была такой тяжелой?
— Нет-нет, вовсе нет, мой милый, что ты. Твоя жизнь была достаточно беззаботной. Но твоя беззаботность крылась в неведении, мой мальчик. Однажды ты бы узнал о всех пороках своей семьи. Узнал бы, и это тебя очень сильно бы огорчило. Это бы сломало твое представление о мире. Ведь ты искренне верил в то, что твоя семья — самая лучшая на свете.
— Я… — я замялся.
— Не переживай, — похлопала меня по руке старушка. — Не помнишь, так не помнишь, что с того? Главное — живой.
— Да какой я живой… — слезы все же навернулись на глаза, и я опустил голову, уставился на свои колени. — Жалкий калека, обуза… почти мертвец… Ласла меня ненавидит, сона Тонильф считает жалким… но я и есть жалкий… я…
— Эх ты, глупый, — она протянула руку и потрепала меня по волосам, а потом сказала почти весело. — Вот вроде и потерял ты память, а все таким же остался. Вот давай я расскажу тебе одну историю.
Я вытер глаза и кивнул. Этот разговор буквально выдавливал из меня все соки. Я не хотел ее обманывать. Не хотел. Хотел сбежать. Я думал, что выведаю у нее что-нибудь полезное о семье Ласлы… но я не мог ничего спросить. Не мог, потому что из-за этого почувствовал бы себя полным ничтожеством, сволочью, не заслуживающей никакого сострадания.
