Вторым делом была установлена плотная «сеть от комаров» и ликвидированы лазейки, через которые на стройку могли проникнуть чужаки, лазутчики и прочие нежелательные элементы. Слишком явная и всем известная дыра в заборе была крепко перевязана мотком ржавой проволоки, в землю запрятаны гнутые гвозди и обнаженное битое стекло.
Вначале они не стремились выиграть войну, но лишь затянуть ее, измотать, разозлить взрослых, вызвать недовольство мирного населения немощью силовых структур, обеспечить безопасность на улицах, тем самым подталкивая взрослых к переговорам на выгодных условиях.
В идеологическом плане классовая борьба между детьми и взрослыми должна была стать борьбой коллективизма и индивидуализма. Всеми участниками сопротивления была разжевана по очереди одна на всех розовая турецкая жевательная резинка, потому как нельзя достаточно пробудить революционную сознательность и самопожертвование без ликвидации эгоизма. Через этот клубничный вкус, распадающийся во рту на химические составляющие, присутствующие избавились от яда индивидуализма, изжили эгоизм и твердо вооружились идеями коллективизма.
Отныне самый просторный зал во втором этаже заброшенного здания окрестили Залом Соборов. Соборы предполагалось проводить со всей торжественностью, сидя на принесенных совместными усилиями старых покрышках. Пальцы зажгли спички, огонь разжег ветки, костер распалил беседу, беседа выявила первый механизм политики: из жалоб растет конкретика предложений и решений.
– В общем, я никому еще об этом не рассказывал, но в детстве каждый день меня, ну почти каждый день, насильно приводили в одно мрачное и зловещее здание. Оно пахло кислой капустой и старыми котлетами. И там… Даже не знаю, как это сказать. Там меня раздевали догола. И надевали колготки. Колготки, да. Несмотря на мою принадлежность, так сказать, явную принадлежность мужскому полу. А вокруг были другие дети. Мальчики и девочки. И они тоже все были в колготках. Ну, девочки в колготках – это все же как-то нормально. Но мальчики… А потом мне давали в руки маракасы. Маракасы! Древнейший ударно-шумовой инструмент коренных жителей Антильских островов – индейцев таино. Индейцев! Антильских! При чем здесь я? Или еще они иногда давали мне такую железную штуковину, по которой нужно было бить другой штуковиной. И заставляли меня вот на этом перед ними играть. На маракасах! В колготках! В окружении других мальчиков, которые тоже были в колготках. Перед этими старыми толстожопыми людьми. Ну кто они после этого? Кто? Звери. Звери они.
– А меня заставляли писить сидя. Якобы чтобы не пачкать сидушки, потому что уборщица приходила через день. Дома я всегда писил стоя и ничего не пачкал. И в садике мог бы тоже. Но нет. Я должен был писить сидя, как девочка.
– А то, что между унитазами вообще не было стен? Вечный опенспейс.
– А то, что отпрашиваться нужно в школе, чтобы сходить в туалет, перед всем классом? И все понимают, куда ты и зачем. Самые остряки говорят: «Да какай здесь», и учитель им за это ничего.
– Вообще нафиг руку поднимать, когда хочешь что-то сказать? Сиди как дурак. Сиди и молчи. Молчи и слушай ахинею.
– Ко мне все время на диктанты подсаживаются. И я всем говорю одно и то же: списывай, мне не жалко, только вопросов дурацких не задавай, правильно или нет. Я не знаю! А из-за тебя еще сомневаться начну.
– А самое что, знаете, что самое того? Когда вот судорожно ищешь параграф в учебнике, а учителка в этот момент: «А с домашним заданием отвечать к до-ске пойде-е-е-е-т…» Ох, как она омерзительно тянет это «е» в слове «пойдет». «К доске пойде-е-е-е-т». А ты нашел параграф и пытаешься успеть за эти полминуты хоть что-то выхватить и запомнить. «Пойде-е-е-е-е-е-е-т». И ты слышишь, как она ручкой водит по клеткам напротив фамилий в журнале, и пытаешься пробежать глазами самое важное, пока звучит это «е». Вот так школа учит нас думать. Вот так она учит.
– Алгебры не существует! Цифр не существует! Они нужны, только чтобы мы сидели в комнате и не поубивали друг друга ножами или не догадались, что школа – обман. А мы целыми днями считаем эти задолбыши сумасшедших людей в париках, которые и в тетрис-то играть не умели, и вообще их нет уже давно, и придумок их нет и никогда не было, а нас еще наказывают за то, что у нас не получается. Нафиг школы. – По ушам нам тренькают. «Так можно говорить, а так нельзя». «Так правильно, а так неправильно». «Такое слово есть, такого нет, а вот такое есть, но твоему рту ни в коем случае нельзя его произносить, либо пойдешь сразу в раковину, мыть его хозяйственным мылом».
– А чуть что – всех нагнуть и отлупить.
– Сюда, блин, не ходи, здесь, блин, не играй, на стройке, блин, не собирайтесь. А мне, может, на стройке интереснее всего. Интереснее, чем у бабушки. Так боятся, что нас у них заберет смерть, что готовы сами забрать у нас жизнь.
– Короче, взрослые – козлы, вот и все.
– ГорОНО их, РайОНО.
– НЛО и ОблОНО.
– И тэдэ и др. и проч. говно.
– ВХУТЕМАС. И ДОСААФ.
– Ага. КВНы, ОБХССы, ДетГИЗы.
– ПедВУЗы.
– ЖилКомы, ОбКомы, ЗамКомы.
– ЛОРы, ОРЗ и глаукомы.
