Никогда нельзя идти на поводу у собственной жадности. Особенно если вы хрононавт с очень ограниченным временем пребывания в других эпохах.
Малрини все еще спит, когда империя возвращается, как обычно, в середине года — немного опережая расписание. Она должна была появиться в Чикаго днем, 24 июня, где-то между пятью и шестью часами вечера, а сейчас только восемь часов утра, 23 июня, и телефон уже разрывается, и в трубке слышится голос Андерсона:
— Не знаю, почему так вышло, босс, но она уже здесь, возле Ниар-Вест-сайд. Восточная граница проходит вдоль Блу-Айленд-авеню, северная практически достигает шоссе Эйзенхауэра. Дюплесси говорит, что на этот раз она пробудет у нас пятьдесят два часа, плюс-минус девяносто минут.
Спальню Малрини заливает ослепительное летнее солнце, поднявшееся высоко над озером. Он терпеть не может, когда его будят в такое время. Моргая и морщась, он говорит:
— Если Дюплесси ошибся на полтора дня, как он может определить длительность пребывания? Мне иногда кажется, что Дюплесси — это просто мешок с дерьмом. Кстати, что на этот раз? Как выглядят башни на Форуме?
— Одна большая, квадратная, остроконечная, розового цвета, и две поменьше, из темного камня, с золотыми куполами.
— Скорее всего, эпоха Василия Третьего.
— Вам лучше знать, босс. Когда поедем смотреть?
— Сейчас только восемь утра, Стью.
— Господи боже, в нашем распоряжении всего пятьдесят два часа! Другого такого шанса не будет до самого Рождества. Нет, уже пятьдесят один с половиной. У меня все готово, можно ехать.
— Заезжай за мной в половине десятого.
— А если ровно в девять? — с надеждой спросил Андерсон.
— Мне нужно принять душ и одеться, ты не возражаешь? сказал Малрини, — Половина десятого.
Да, на этот раз эпоха Василия Третьего, несомненно. Прибыла целая столица, которая раскинулась вдоль побережья до самых Стен Артабануса и даже немного дальше Византийского квартала — огромный прекрасный античный город с сотнями дворцов, пятью сотнями храмов и мечетей, зелеными парками и живописными бульварами, сияющими каменными обелисками и ослепительными колоннадами. Каспийское море, омывающее город с одной стороны, плещется возле Южной Блу-Айленд-авеню; с восточной стороны улицы виднеются пирсы и высохшая гавань. Самые длинные из пирсов протянулись вдоль двух зданий на Голубом острове, пересекают Полк и дальше, до самого шоссе Дэн-Райан, где, по-видимому, проходит граница материализации. На этот раз на воде покачиваются несколько рыбачьих лодок и большая императорская ладья; носы судов спокойно качаются на волнах в зоне видимости здесь, в Чикаго, а их корма осталась там, в двенадцатом веке. Линия, по которой проходит граница, хорошо видна, она светится, сияет. Ее можно пересечь, и тогда вы окажетесь на Ниар-Вест-сайд, и с вами ничего не случится. А если захотите, можете перейти на другую сторону границы, через светящуюся линию, и попадете в столицу империи.
С первого взгляда Малрини определяет, что на этот раз к ним пожаловала столица империи двенадцатого века. Две златоглавые башни из черного базальта, указывающие на эпоху Василия Третьего, которые он приказал возвести в честь двадцатой годовщины своего восшествия на престол, хорошо видны над Форумом, они возвышаются по обеим сторонам розово-мраморной башни Николая Девятого. Однако на этот раз нигде не видно гигантского шестиугольного собора Всех Святых, который будет возведен по приказу племянника и преемника Василия, Симеона Второго; пока на этом месте находится верблюжий базар. Итак, внимательно рассмотрев здания, Малрини определяет эпоху: примерно от 1150 до 1185 года нашей эры. Хорошая новость, поскольку, во-первых, это период наивысшего расцвета империи, что обещает прекрасные перспективы торгового сотрудничества, и, во-вторых, империя эпохи Василия Третьего появляется чаше других, поэтому Малрини знает ее столицу как свои пять пальцев. Учитывая все возможные риски, он предпочитает вести бизнес на знакомой территории.
Вдоль линии, разделяющей две эпохи, стоят толпы народа; выпучив глаза от удивления, люди рассматривают средневековый город.
«Можно подумать, что эти болваны видят империю в первый раз», — ворчит Малрини, когда вместе с Андерсоном садится в лимузин, который направляется к полицейскому кордону. Как обычно, их сопровождает ропот толпы.
Малрини, как глава предприятия, надел элегантную обтягивающую рубашку из зеленого шелка, пояс из алой парчи, бирюзового цвета трико и мягкие кожаные персидские сапоги. На голове у него огромный турецкий тюрбан, на правом бедре болтается длинный кривой кинжал в дорогих серебряных ножнах.
Андерсон, как и положено младшему по чину, одет скромнее: на нем свободная старомодная рубашка из светлого муслина, мешковатые голубые штаны и сандалии; его головной убор — белая шляпа с красной лентой. Ничего странного — самый обычный наряд купца и его помощника, однако на улицах современного Чикаго они вызывают всеобщее оживление.
