Ноги Сержа за ночь, проведенную на корточках, затекли почти до бесчувственности, и теперь он их выпрямил, чтобы немного отошли. Немец, увидев это, негромко позвал: — Kamerad!.. Kamerad, es gibt nicht eine zigarette? — Тамбовский волк тебе камрад! — недружелюбно буркнул Серж.
Время Серж всегда ассоциировал со жвачкой. А что, даже очень похоже. Казалось бы, только что была полная упаковка — и на тебе, последняя затертая пластинка в кармане осталась. Опять же, новизна любого события превращается в рутину так же быстро, как сладость и свежесть новой порции лакомства — в безвкусную массу. Время от времени вляпываешься, да так, что шиш ототрешься. А еще — время то спрессовывается в маленький твердый комок, то тянется почти бесконечно. Прямо как сегодня. До открытия ночного клуба еще бог знает сколько ждать, и заняться ну совершенно нечем.
В теплую погоду Серж любил прогульнуться с приятелями по Мамаеву кургану, поглазеть на Волгу, приглаженную утюгами судов, на город–муравейник, и поржать над туристами, методично фоткающими друг друга на фоне каждого монумента. Попутно продать пару–тройку сувениров: изъеденные временем зеленые автоматные гильзы и осколки мин. Охотно брали туристы и немецкие каски. Называлось все это — «прошвырнуться по Мамайке». Навара с таких прогулок вполне хватало на ночной клуб или вечер в геймерском пабе, завсегдатаи которого давно знали Сержа под ником «Сержант».
Сегодня денек не задался. Приятели были в разгоне до самого вечера, и о прогулке по кургану даже думать не хотелось: дул промозглый ветер, сея мелкой моросью вперемешку с белыми мухами. Тучи обложили вершину, как старые размокшие перины. Казалось, что пятидесятиметровое творение Вучетича на вершине вспарывает их своим четырнадцатитонным мечом, осыпая пухом из прорех продрогший октябрьский город. От всего этого хотелось куда–нибудь скрыться, в какое–нибудь теплое место, туда, где не хлюпает под ногами омерзительная ледяная каша и где подают хотя бы джин–тоник.
Промчавшееся мимо авто беспардонно хлестануло по тротуару ледяной мутью из лужи. Серж выругался и мысленно пожелал водиле поймать по гвоздю в каждое колесо. В заляпанной витрине прикид его выглядел теперь жалковато. Так до вечера можно не дотянуть. Тащись потом домой переодеваться. Опять начнутся дурацкие допросы: «Когда ты возьмешься за ум? Во сколько придешь? Почему так поздно? Ты отдаешь себе отчет?» А тут еще немец этот бабкин вообще не в тему. Шаркает по квартире, везде свой нос ястребиный сует. Фотографии разглядывает, вазочки из мин и снарядных гильз в Серегиной комнате бесцеремонно лапает, бормочет что–то. И чего приперся? Ветошь старая, фриц чертов. Как его там… Курт, кажется. Вингерт. Или Виннерт. Профессор, ити его, недобитый… Кто он, вообще? Математик, вроде. Сроду не любил математику… Может, они с бабкой снова на курган подались? Таскаются туда, как на работу. Да нет, в такую погоду… Рисковать нарваться дома на вечное бабкино брюзжание сейчас хочется меньше всего.
Серж никак не мог понять, что же она от него хочет. Учится же, не шляется по подворотням. С черными копателями не водится, зато в официальных раскопках участвует. Чего, чего еще надо–то? И так едва нимб не светится. Даже мать говорит: «Не колется — и ладно. Что ты от него требуешь?». А бабка свое: «Полагаешь, этого достаточно, чтобы человеком быть?».
Промокшие джинсы неприятно холодили ноги, в кроссовках похлюпывало, и Серж завернул в кинотеатр. Взяв чашку эспрессо в баре, он пристроился поближе к батарее и принялся попивать напиток мелкими глотками, растягивая удовольствие: до вечера было все еще далеко.
Большой зал кинотеатра был закрыт на реконструкцию, а в малом шла какая–то скучная любовная дребедень, но сохнуть у барной стойки, глазея на слякотную улицу, было еще скучнее. Поэтому Серж, допив кофе, купил «Колу», большое ведерко попкорна и билет на сеанс, который уже полчаса, как начался.
Героиня фильма была ужасна. Наверное, потому, что слишком напоминала Сержу его бабку: Ворчливая и принципиальная до фанатизма. Прогнившая идеалистка. Окружающим ее Серж искренне сочувствовал, поскольку сам был объектом нападок такой же старой мегеры. Но именно поэтому смотреть картину вскоре стало невыносимо: он слышал эти тирады о долге и совести ежедневно. Бабка выдавала их прямо–таки профессионально, как по писаному. «Я в твои годы, я в твои годы…» Да ей в сорок втором всего девять было. Чего там она защищала, соплюха малолетняя? Какой долг отдавала? А все туда же…
