– Ох, да знаю я это все! – воскликнул Клевинджер, и его честные карие глаза на изможденном от вечной праведности лице взволнованно увлажнились. – Но беда-то в том, что склады до сих пор никто не разбомбил. Тебе прекрасно известно, что я тоже не одобряю полковника Кошкарта. – Губы у Клевинджера задрожали, и он на секунду умолк, а потом, словно бы подчеркивая свои слова, начал хлопать ладонью по спальному мешку. – Пойми, Йоссариан, не нам с тобой решать, какие объекты должны быть уничтожены, или кто это должен сделать, или…
– Или кого убьют, пока он это делает. И ради чего он будет убит.
– Да-да, не нам! У нас нет права спрашивать…
– Ты сумасшедший!
– … решительно никакого права…
– Значит, по-твоему, полковник Кошкарт может решать, как и ради чего отправить меня на тот свет, а я не имею права вмешаться? Ты что – серьезно так считаешь?
– Совершенно серьезно, – теряя уверенность, отозвался Клевинджер. – Существуют люди, которым доверено вести нас к победе, и они лучше нашего видят, куда нанести удар.
– Мы толкуем о разных вещах, – устало сказал Йоссариан, как бы вконец измученный тупостью Клевинджера. – Ты говоришь про взаимодействие воздушных и наземных войск, а я – про мои отношения с полковником Кошкартом. Ты хочешь, чтоб мы победили любой ценой, а я хочу победить и остаться живым.
– Вот именно! – с возрожденной самоуверенностью подтвердил Клевинджер. – И что же, по твоему, важнее?
– Для кого? – осадил Клевинджера Йоссариан. – Да открой же наконец глаза! Мертвец останется мертвецом, кто бы ни победил, ему твоя победа – что припарка дохлому псу.
Клевинджер умолк, словно от оплеухи. А когда опомнился и заговорил, его побелевшие, горестно поджатые губы напоминали тонкое стальное кольцо.
– Дорассуждался! – возмущенно воскликнул он. – Лучшей помощи врагу, чем твои рассуждения, даже и представить себе нельзя!
– Врагом, – с тяжкой непреклонностью сказал Йоссариан, – следует считать всякого, кто добивается твоей смерти, на чьей бы стороне он ни оказался, значит, и Кошкарта. Не забывай об этом, Клевинджер, потому что чем тверже ты это запомнишь, тем дольше, быть может, проживешь.
Однако Клевинджер пропустил его слова мимо ушей – и отправился на тот свет. А разговаривая перед смертью с Йоссарианом, он так разволновался, что тот скрыл от него свою причастность к массовой диарее, которая вызвала очередную бессмысленную отсрочку. Мило Миндербиндер разволновался еще сильней – из-за предположения, что кто-то опять отравил всю эскадрилью, – и прибежал к Йоссариану просить помощи.
– Узнай, пожалуйста, у капрала Снарка, не добавил ли он снова какой-нибудь гадости в еду, – тайно поручил Мило Миндербиндер Йоссариану. – Капрал Снарк тебе доверяет и скажет правду, если ты пообещаешь никому об этом не говорить. А когда он тебе скажет, ты скажешь мне. Договорились?
– Конечно, добавил, – признался Йоссариану капрал Снарк. – Хозяйственного мыла в сладкий картофель. Я же всегда готов тебе удружить. А хозяйственное мыло – самое надежное средство.
– Он божится, что он тут ни при чем, – сообщил Мило Миндербиндеру Йоссариан.
Мило с сомнением оттопырил нижнюю губу.
– Дэнбар говорит, что Бога нет, – сказал он.
И надежды у них тоже не было. К середине второй недели все они стали походить на Обжору Джо, который был освобожден от боевых полетов и орал по ночам во сне, будто его режут. Спать мог только он один. Все остальные бродили до утра между палатками, словно немые призраки с сигаретами в зубах. Днем они собирались унылыми группками возле карты и мрачно разглядывали неподвижную линию фронта или угрюмо посматривали на доктора Дейнику, который безучастно сидел перед закрытой дверью медпалатки под шуточным, бросающим в дрожь объявлением капитана Гнуса. Да и собственные шутки получались у него отнюдь не веселыми, а слухи, которые они изобретали про Болонью, не оставляли им ни малейшей надежды.
Однажды вечером изрядно нагрузившийся Йоссариан нетвердо придвинулся в офицерском клубе к подполковнику Корну и сообщил ему, что у немцев появилась зенитная новинка.
– Какая новинка? – с любопытством спросил подполковник Корн.
– Скорострельный трехсотсорокачетырехмиллиметровый клеемет Лепажа, – ответил ему Йоссариан. – Он склеивает на лету звено самолетов в одну вонючую кучу.
– А ну отойди от меня, дегенерат! – злобно взвизгнул подполковник Корн, с испугом выдернув свой локоть из цепких пальцев Йоссариана. Нетли бросился сзади к Йоссариану и оттащил его, обхватив за шею, прочь, а подполковник Корн, одобрительно глянув на своего спасителя и немного отдышавшись, спросил: – Кто он, собственно, такой, этот психопат?
– Да это же пилот, которого мы наградили, по твоему представлению, медалью, – весело рассмеявшись, объяснил ему полковник Кошкарт. – За бомбардировку Феррары. И произвели, по твоему настоянию, в капитаны. Ну и он, видно, решил выразить тебе свою благодарность.
Нетли с трудом доволок массивного, шатко стоящего на ногах Йоссариана до свободного столика.
– Ты что – спятил? – испуганно шипел он. – Это же подполковник Корн! Ты что – спятил?
