Лучший вид на этот город — если сесть в бомбардировщик
Шаман истекал кровью. Желтая кожа в складках морщин была омерзительна. Нож с костяной рукояткой валялся рядом. Старик запрокинул голову, рот открылся, обнажая гнилые зубы. Хохот, низкий и зычный, казалось, должен был бы принадлежать другому телу. Словно хохотал царь всех царей, стремясь вырваться из ветхой оболочки.
— Довольно, Константин, — прошелестел врач. — На сегодня хватит.
Я очнулся в кресле Министерства. Снял шлем, размял плечи. Руку покалывало после инъекции. Док осторожно сматывал провода. Его рабочее лицо, без узоров, ровного серого цвета, мягко подсвеченное изнутри розовым, производило нужное впечатление. Внимательный врач, готовый вместе с пациентом решить все проблемы.
— Ну и как? — спросил я.
— Расшифруем, посмотрим, — сказал доктор. — Вас что-то встревожило?
— Отвратительные картинки. Мне обязательно это нужно смотреть?
— Вы против мониторинга? — немедленно спросил он.
— Приятного мало, — признал я. — Но Конвенция есть Конвенция. Положение о выборке многим кажется старомодным. Хотя, учитывая мою травму пять лет назад…
— Ваша история — путь настоящего целеустремленного горожанина, — с энтузиазмом сказал врач. — Она лишний раз показывает, в каком справедливом обществе мы живем: молодой человек, чудом спасшийся из обвала на верхних ярусах, за столь короткий срок делает серьезный карьерный рывок. Надеюсь, тесты в чем-то помогут вам. А в благоприятном исходе выборки я совершенно не сомневаюсь!
— Вот и моя подружка считает, что это будет мне на пользу, — кивнул я.
— Очаровательная женщина, — сказал доктор. — Я мог бы мечтать о такой пациентке.
— Вам не кажется, что это звучит двусмысленно? — сухо произнес я.
— Эта двусмысленность на моей совести, — ритуально извинился он.
Мы раскланялись. Я попрощался и вышел.
Хотелось побыть одному, я поднялся на транспортный ярус. Очаровательная женщина, подумал раздраженно. Вспомнил утро.
Мы ехали по центральной магистрали, и Эльза щебетала на вечную тему:
— Всего двадцать семь миль вниз, к Черному пляжу — а будто попадаешь в другой мир! Камбаловые фермы, катания на батискафах, эксклюзивное спа в барокамере. И эти очаровательные рыбки с мелкими зубками, педикюр… Конечно, и тут в салонах можно найти кое-что, но у мадам Линды — это что-то неописуемое! Да ты меня не слушаешь!
Сегодня на ней было лицо из силикона. Вживленные светодиоды подчеркивали безупречный овал. Трогательный стразик в ушке, фиалковые линзы и свитые в кудряшки локоны — когда Эльза отправлялась навестить маму, всегда выбирала образ девочки-пай.
Поток замедлил ход: мы пропускали полицейских. Они вели бола. На фоне униформы и бронированных лиц бол выглядел особенно гнусно. Он что-то кричал, и, когда разевался рот, кожа непристойно двигалась. Из-за звуковой капсулы мы не слышали, что он орет.
— Какая гадость, — Эльза отвернулась. — Почему нельзя его вести в закрытом каре? Это же неприлично! Куда смотрит правительство?
Когда я видел болов — без определенного лица — всегда задавал себе вопрос: как можно опускаться до такой степени? Социальная помощь, общественные работы — все это давало возможность человеку, попавшему в трудное положение, остаться на плаву. Город никого не бросал. Но непременно находились уроды, которым нравилось эпатировать публику лохмотьями и отсутствием лица.
Непонятно, зачем полиция усиливала ажиотаж, водя их по городу на глазах у всех. Больные же люди. Издревле человечество стремилось прикрыть срамоту. И всегда находило возможность.
Объяснимо стремление к индивидуальности: готы издавна вместо лиц носили черный туман из поляризованного газа. Их право. По крайней мере, они не шокировали окружающих голой рожей.
Послышался свист — за болом погнались трое лицензированных гопников. На рукаве у каждого сверкали нашивки — желтая и оранжевая. Тинейджеры бесятся. Предусмотрительное растет поколение: месяц общественных работ — и можно безбоязненно задираться к прохожим, приставать к девчонкам и творить прочие шалости, которые им еще предстоит придумать. Один из полицейских добродушно отогнал гопников подальше.
Бол вдруг развернулся и рванул в нашу сторону. Эльза взвизгнула. Он что-то кричал. Полицейские усилили аудиокапсулу, и модная мелодия заглушила крик.
Эльза вздрогнула.
— Какое мерзкое начало дня, — сказал я.
Мне всего-то осталось пройти метров сто, чтобы спуститься на свою ветку тоннеля. Я надеялся, что никого не встречу. Но, видимо, день не задался. Меня окликнули. Мирра преподавала в начальной школе. Тиара тяжелых кос, традиционные татуировки с буквами алфавита. Приподнятые в веселом удивлении брови, круглые прорези глаз — все лицо ее словно бы говорило: дети, вы не поверите, какие интересные вещи я вам расскажу! Она была подружкой моего приятеля, Рэма. Последний раз мы с ним играли в шахматы недели три назад.
