Они обменялись радостными рукопожатиями. Питер вышел из квартиры, направился к лестнице. Положил ладонь на перила и начал медленно спускаться, чувствуя, что устал, снова начиная потеть и с грустью думая о том, что Макса он больше никогда не увидит. Думая о его женщине. Он жалел, что заставил ее плакать. Она была простой, совершенно чужой ему женщиной, однако Питер знал, что именно в такую он и мог бы влюбиться — мгновенно.
На сцене стол, несколько стульев, короткая скамья. Стойка для стрелкового оружия, содержащая одну винтовку и одну лопату. Из-за кулисы медленно, точно караульный, выступает
Йоссариан. Ты почему в карауле?
Клевинджер. Я не в карауле.
Клевинджер производит поворот кругом и строевым шагом движется в противоположном направлении. Йоссариан марширует с ним рядом.
Йоссариан. Так почему ты разгуливаешь взад-вперед с винтовкой?
Клевинджер. Выполняю штрафную маршировку. Я осужден на сто пятьдесят семь часов этого занятия.
Йоссариан. За что?
Клевинджер. Понятия не имею.
Йоссариан. Я предупреждал тебя, Клевинджер: выполняя все их приказы, ты в конце концов наживешь неприятности.
Клевинджер. Дело не в этом, Йоссариан. Как-то раз на репетиции парада я споткнулся в строю и даже глазом моргнуть не успел, как попал под трибунал.
Йоссариан. За запинку в строю? Это серьезное преступление.
Клевинджер. Я знаю, что заслужил наказание, в противном случае я его не получил бы. Не может же быть, чтобы я был ни в чем не повинен, правда?
Йоссариан. Ты олух, Клевинджер.
Клевинджер. Вот тогда-то все и началось. Когда ты назвал меня олухом.
Йоссариан. Я всегда называл тебя олухом.
Клевинджер. Я говорю о дне, когда лейтенант Шайскопф вызвал всех нас к себе, потому что мы были такими несчастными, состоя под его началом. Помнишь?
Йоссариан. Конечно, помню.
Они подходят к скамье, садятся.
Клевинджер. Нет уж, я скажу ему, Йоссариан. Раз он спрашивает…
Йоссариан. Не будь олухом, Клевинджер.
Входит лейтенант
Шайскопф. Почему я? (
Йоссариан (
