На этом записи прерывались.
Видимо, в своё время девушка прочла их и сделала выводы. На встречу с мэром Темьгорода Летта шла с надеждой вернуть свой прежний облик.
— Значит, вы знали, что ваша особенная внешность — не каприз природы? — он почувствовал себя немного обманутым.
— Моя мать ведь просто защищала меня? Так? — девушка пахнула сомнением, запах одновременно горчил и отдавал сладостью, как мёд диких горных пчёл. — Она не желала мне зла? Не сошла с ума от страха?
— Думаю, нет. Со временем ваши родители бы исправили содеянное, но просто не успели, — в её глаза было больно смотреть, надежда там граничила с недоверием, девушка словно хотела, чтобы юноша нашёл слова, которые убедят в ошибке матери. — Вы поэтому так спешите к Моргеру Туту?
— Может быть, он сможет мне помочь, — едва слышно ответила Летта, откинувшись на подушку.
И проводник все понял. Жених — молод и красив. Конечно, сердце девушки не могло устоять, и ее побег — не что иное, как попытка стать равной будущему супругу. Принести ему не только благосостояние, но и себя, обновлённую, прекрасную, любящую.
Олаф почувствовал раздражение, даже гнев — впрочем, не имеющий конкретного адресата. Захотелось встать, распрощаться с Леттой и уйти, навсегда забыть спутницу и пять дней в ее обществе. Может быть, компания ветряных перевозок ещё не успела избавиться от своего встречающего проводника — жаль было бы потерять дом, живность, уютное одиночество. Юноша понимал, что желание уйти — сиюминутное, и он будет потом сожалеть, что не проводил девушку до ворот, не спросил позволения дождаться её преображения, не убедился, что видение в ночи не было рождено магией Лесной Заманницы. Поэтому Олаф просто встал и убрал листки в карман плаща.
— Вы ведь не спали всю ночь? — спросила Летта.
Он не ответил. На языке крутились только грубости, вроде того, что «да, как ненормальный пытался сбить у вас жар, хотя это должен был делать ваш жених». Девушка смотрела очень проницательно. И в её запахе явственно сквозило сострадание.
Олаф прокашлялся. Заставил себя улыбнуться.
— Вы мне не дали.
Она так же ответила улыбкой, светлой и чистой.
— Встречающий проводник Олаф, вы лучший из всех, кого я когда-либо встречала!
Летта пытаясь лечь удобнее, повозилась на лавке, засунула руку под перину, пошвыряла там, а потом с удивлением достала перстень. Массивный, мужской, с витиеватой цифрой четыре на одной из граней. Юноша с трудом сдержался, чтобы не выхватить его у девушки. Надо же — разные дома, разные дороги. Но потребовалось лишь несколько лет, чтобы подарок отца вернулся к проводнику обратно!
— Кольцо? — она принялась рассматривать украшение с восторгом и изумлением. — Можно оставить его себе?
— Скоро жених подарит вам более подобающее, — проронил Олаф.
Летта стрельнула глазами. В её аромате появилась терпкая нотка гнева.
— Я, кажется, уже говорила, что не собираюсь выходить замуж!
В словах не было кокетства и бравады. Девушка говорила совершенно искренне. И это подкупило юношу. Захотелось сказать теплые слова. Сменить эту неприятную для обоих тему.
— Вы меня очень испугали, — признался он.
— Сейчас все хорошо, поверьте. Отдохните, прошу вас, — произнесла девушка тихо и необычайно мелодично. — Я совсем здорова.
Что она выздоровела так быстро — в этом Олаф сразу же усомнился. Но сон вдруг навалился на него. Он едва успел добраться до своего тюфяка на полу, как сразу же заснул.
Юноше снился брат Омциус. Не тот, накануне коронации, врезавшийся в память: на механических ногах, с длинными волосами, стянутыми в хвост на затылке, с холодным отстранённым взглядом, обвиняющий в покушении на убийство, когда Олаф предложил ему принять печать. Не тот, чей отчаянный взгляд буравил спину юноши, едва новоиспечённый король зачитал свой указ о собственном изгнании и назначении Омциуса пожизненным регентом. Не тот, перед которым Олаф испытывал чувство вины.
Снился тот Омциус, каким он должен был стать, если бы маленький Лаферт не ослушался и не полез плавать туда, где устроили гнездо нитезубы: сильным, высоким, умным. Правящим справедливо и честно, живущим щедро и душевно, ступающим по земле своими ногами и не держащим обид. Уверенным в себе и своих силах.
Хотя — что изменилось бы в этом случае? Если только сейчас, в этой жизни в сердце у Омциуса вечная боль и ночь, а ноги не нуждаются в сапогах? Если он думает, что стал королем лишь благодаря жертве брата? И научился делать забавные механические штуковины из различных материалов?