Судьба швыряет Рина Бродягу, как мяч при игре в лапту. То забросит в кутузку, расположенную глубже иного бомбоубежища, то, урезав память, в совершенно незнакомую реальность, то подсунет в качестве игрушки могущественному отпрыску риллу... но что бы с ним ни произошло, Рин остаётся собой. И любопытство мага служит ему так же верно, как стойкость бойца.
По ночам в кутузке тихо. И темно – хоть глаз коли.
Делать нечего абсолютно, поэтому, чтобы как-то заретушировать пустоту одиночества, я могу до полного и окончательного мазохизма вспоминать времена, когда был силён и свободен… и как из-за своих же ошибок утратил почти всё, кроме жизни. Да ещё той самой памяти, будь она проклята! Одни только неприятности от неё в моём положении.
Чтобы заключённые – не попусти Уголовный Кодекс! – не отупели от депривации при лечении клептомании клаустрофобией, на моей родине их занимают разными нужными делами: пошивом одежды, сколачиванием тары, склейкой конвертов… и тому подобным тихим, но главное – общественно полезным трудом. Это, конечно, если зеков не нагружают рубкой леса, добычей камня-соли-урана и прочим рытьём Беломорканалов. Вот только в местах моего нынешнего пребывания, к несчастью, до трудотерапии ещё не додумались, а о таком роскошестве, как писчие принадлежности и бумага, вообще можно лишь мечтать.
О, как я теперь понимаю сидельцев, писавших в своих камерах мемуары! Или просто-напросто переливавших на бумагу свои фантазии, как – навскидку – Томас Мэллори и Донасьен Альфонс Франсуа де Сад.
Мне писать не на чем. Даже вариант с простынями и собственной кровью не катит. Ибо простыней нет, а крови мне жаль.
Поэтому днём и ночью я занимаю свободное время одним: воспоминаниями.